Читаем Сады Виверны полностью

На следующий день он отправился к Казанскому собору, где собралась огромная толпа возбужденных студентов. Они требовали восстановления академических свобод и выступали против законных установлений, позволявших властям отдавать в солдаты студентов, обвиняемых в антиправительственной деятельности. На митингующих напали жандармы и казаки. Началась свалка. Несколько армейских офицеров вступили в драку с казаками.

«Одного из этих офицеров я видел в момент, когда он прорвался сквозь цепь жандармов, – писал Горький Чехову. – Он весь был облит кровью, а лицо у него было буквально изувечено нагайками. О другом очевидцы говорят, что он бил по башкам казаков обухом шашки и кричал: бейте их, они пьяные! они не имеют права бить нас, мы публика! Какой-то артиллерист-офицер на моих глазах сшиб жандарма с коня ударом шашки (не обнаженной).

Во все время свалки офицерство вытаскивало женщин из-под лошадей, вырывало арестованных из рук полиции и вообще держалось прекрасно. То же и в Москве, где офицеры почти извинялись пред публикой, загнанной в Манеж, указывая на то, что они-де обязаны повиноваться распоряжениям полиции вследствие приказа командующего войсками, а не по воинскому уставу.

На Пасхе в Петербурге ждут новых беспорядков. Того же ожидают в Киеве, Екатеринославе, Харькове, Риге и Рязани…

Несмотря на репрессии и благодаря им оппозиционное настроение сильно растет.

Жизнь приняла характер напряженный, жуткий. Кажется, что где-то около тебя, в сумраке событий, притаился огромный черный зверь и ждет, и соображает, кого пожрать. А студентики – милые люди, славные люди. Лучшие люди в эти дни, ибо бесстрашно идут, дабы победить или погибнуть. Погибнут или победят – не важно, важна драка, ибо драка – жизнь. Хорошо живется!»

В той драке Преториус получил удар шашкой по голове.

Дашевская вывела его из толпы к ближайшей аптеке, где ему оказали помощь.

– Зачем ты сюда пришел? – спросила она, когда они вышли из аптеки. – Ведь не из солидарности же с нами? Ты же презираешь всех этих революционных эпилептиков, хористов революции…

– Рано или поздно приходится делать выбор.

– И с кем же ты? С нами или с ними?

– С меньшинством.

– Но сегодня в меньшинстве они, а не мы!

– С теми, кто всегда был и будет в меньшинстве.

Дашевская усмехнулась.

Преториус остановился на углу Гороховой.

– Спасибо за помощь. У тебя красивые руки… красивые детские руки… Могу ли я пригласить тебя на чай? Скажем, завтра у Бургардта?

Дашевская явилась в кофейню с накрашенными губами, в шубке и кокетливой шапочке. За чаем с пирожными они говорили о двойничестве и безумии – двух важнейших темах русской литературы. Варвара жаловалась на революционеров, которые по привычке, вынесенной из духовной семинарии, неспособны обсуждать Маркса, превращая любой его тезис в догму.

Георгий проводил ее до дома, и на прощание она как бы шутя поцеловала его в щеку – от нее пахнуло дорогими духами.

Наутро в университете только и разговоров было, что о Дашевской. Козьмин и Варфоломеев среди ночи затеяли из-за нее ссору, и она выгнала их в шею, после чего они пожаловались на нее городовому, который, пожурив, велел им идти вон.

Тем летом Шурочка не спешила уезжать из Знаменки.

Утро она проводила в купальне с Ольгой Оскаровной, после обеда гуляла в полях, вечером листала свои дневники, вздыхала, жгла в камине страницу за страницей. Перебирала в памяти разговоры с новыми петербургскими подругами, мечтавшими об идеальном «друге жизни», о будущем, которое не мыслилось без революции.

Шурочка понимала этих девочек из хороших семей, в которых было принято иметь передовые убеждения, презирать полицию и мечтать о светлом будущем, но вспоминала Осота, Березку, Вивенького с револьвером в руке, и это воспоминание удерживало ее от пустых мечтаний и порывов. Еще неизвестно, думала она, кто в случае революции возьмет верх, – мечтатели или Осот. А уж этот homo delinquent в таком деле ни за что не останется в стороне, и с ним справиться будет стократ труднее, чем с самодержавием, полицией и вашими сковородиями…

Она обрадовалась Вивенькому, который приехал по делам в свое Ильинское и заглянул в Знаменку. И хотя Шурочка уже знала, что он щедро расточает направо и налево свою красоту, блеск, остроумие, стремясь покорить всех и всякого, она не могла не подпасть под его обаяние – обаяние веселого, умного и циничного «идейного донжуана», как он сам себя иногда называл: «Человек, сохраняющий верность одному-единственному убеждению, ничем не лучше умственного кастрата, равнодушного к интеллектуальным богатствам мира. Это наш Преториус любит ходить пешком – я предпочитаю летать». И так заразительно при этом хохотал, показывая зубы хищника, что сердиться на него было невозможно.

С ним можно было и подурачиться, как в детстве, и повздыхать о былом, которое соединяло их почти родственной связью.

– А помнишь, как ты топала ножкой и требовала, чтобы мы целовали твой ожог? Как я скучаю по тем временам!