Читаем Сады Виверны полностью

Понятно, что правда и факт не имеют между собой ничего общего, но в те дни эта очевидная истина вызывала болезненное раздражение. Поставленные перед выбором между жизнью и образом жизни, мы, как первые христиане, были погружены в пучину иррациональности, неопределенности и беззащитности. Однако если первые христиане имели право надеяться на Господа, то мы могли рассчитывать лишь на себя и близких, а также на силу обстоятельств, грозную, безмозглую и переменчивую.

Тем временем граф читал нам лекции о храме Соломона, Великом Архитекторе и Лучезарной дельте, то и дело сползая в алхимию и каббалу, вампиризм и красный меркурий, пока длинноносая вдова не приносила Мишелю питательный бульон.

Все свободные часы я посвящал живописи, итальянскому, фехтованию и стрельбе из пистолета, а также совершенствовался в искусстве любви со змееподобной мадам Жозефиной, нашей служанкой Коллетт, обладательницей вместительного рта, милой дочерью садовника и другими женщинами, которые с энтузиазмом спасались в моих объятиях от ужасов революции.

Сестра кюре мадемуазель Иветт называла меня miraculum naturae, считая, что я избран Господом, чтобы заставить ее забыть о слишком толстых ляжках и буржуазных грудях, которые были и впрямь огромными. Под этим псевдонимом я и стал известен среди гаврских женщин, отличавшихся неудержимой ебкостью, которых я с величайшей любовью и без устали педикабил, ирруматил и просто футуэрил.

Среди моих избранниц красавицы попадались не так уж и часто, но в каждой было некое «не-знаю-что-это-такое», и вскоре благодаря моим усилиям оно, хотелось мне верить, выходило наружу.

Но и я менялся, еще как менялся, и сегодня, много лет спустя после описываемых событий, могу заявить со всей искренностью, на какую только способен, что революции и женщинам удалось пробудить во мне все благое и все дурное – воловье упорство, бесстрашие бродячей собаки, обезьянью похоть, которые помогали мне преодолевать робость перед миром сложившихся форм ради создания собственного космоса, хотя в обыденной жизни иногда заводили в самые грязные углы.

В ноябре особняк графа подвергся нападению, хозяин чудом избежал гибели, но в схватке с грабителями был так избит, что с той поры мог передвигаться только в кресле на колесиках.

А в канун Рождества угроза нависла над папашей Пелетье: прибывшая из Парижа комиссия обвинила его в контрабанде и измене, поскольку контрабандные товары поступали главным образом из враждебной Англии.

До завершения следствия национальная гвардия взяла под стражу наш дом, разрешив покидать его только слугам, а в довершение всех бед у нас конфисковали лошадей.

– Сейчас или никогда! – вскричала моя матушка. – Но лошади! Надо во что бы ни стало добыть лошадей! Купить, украсть…

– Нет, – сказал Мишель. – Обойдемся без лошадей.

К тому времени он вполне выздоровел, и если что и напоминало о его болезни, так это легкая хромота.

План побега был тотчас разработан, и хотя в значительной мере опирался он на вдруг, вера в удачу оказалась сильнее страха.

Златокудрая вдова, представившись служанкой, уговорила суровых гвардейцев пропустить Мишеля «к брату», то есть ко мне, а под юбками принесла деньги, которые мадам Жозефина выдала сыну для поездки в Париж: теперь она была полновластной хозяйкой в доме графа, в его секретерах и сейфах.

Действуя в соответствии с замыслом Мишеля и пользуясь тем, что в каретный сарай можно было попасть не выходя из дома, мы перенесли туда необходимые вещи, обняли родных – Мишелю с трудом удалось вырваться из объятий вдовы, – взобрались на козлы железной повозки, приводившейся в движение педалями, которые надо было крутить ногами, и замерли в ожидании сигнала.

Служанка Коллетт, посланная якобы за священником, выстрелила в воздух из пистолета неподалеку от нашего дома, и гвардейцы бросились на улицу с ружьями наизготовку.

Папаша Пелетье у ворот, ведущих в город, и матушка с вдовой, занявшие позицию у ворот каретного сарая, одновременно открыли створки, мы с Мишелем привстали на педалях, и чудесная машина, скрипя пружинами, ремнями и шкивами, звеня железными ободьями, вылетела со двора на улицу, свернула направо, еще раз повернула и, отчаянно громыхая и подпрыгивая на булыжниках, под наши радостные крики и к ужасу редких прохожих помчалась на юго-восток – в Париж, в Париж…

Нашему энтузиазму противостояли январские дожди и бездорожье.

Отъехав от Гавра полтора лье, мы увязли в грязи и были вынуждены сделать остановку, чтобы вытащить повозку на обочину.

Перепачканные глиной, но бодрые, мы подкрепились сыром и вином и снова двинулись в путь.

Повозку швыряло из стороны в сторону, дождь усиливался, и к утру мы преодолели не больше пяти лье, совершенно выбившись из сил.

В деревнях на нас смотрели с удивлением, пытались остановить, а однажды даже выстрелили из ружья вслед, хотя скорее для острастки.