Читаем Сады и дороги полностью

Из-за затора на дороге под Нанси продолжение марша дивизии задерживается на день. Поэтому я еще раз вернулся в Пансе, а к обеду был в Нёвиле.

Во второй половине дня я, поскольку мы находились совсем рядом, совершил вылазку в Домреми. Городок опоясывали свежие могилы, например могила лейтенанта Якоба Райнерса, павшего там в возрасте двадцати трех лет 26 июля у самой дороги на Гро.

Я видел дом со скромной обстановкой и ту самую комнату, где родилась дева[182]. Всё, на мой взгляд, содержалось хорошо и скромно, совершенно безо всякой примеси музейности, какую я обнаружил затем в небольшой церкви. Здесь на одной иконе я прочитал прекрасное изречение: «Vitam pro fide dedit»[183] – мне кажется, что только по-латыни вещи могут быть выражены в столь чеканной лапидарности.

Решив выпить чашку кофе, я заглянул в небольшую гостиницу, причем хозяйка тотчас же поприветствовала меня обычным:

– Ah, mon pauvre Monsieur, tout est pillé[184].

Итак, мы поехали дальше, в Нёфшато. Старый, тесно застроенный город нес на себе следы бомбардировок; вдоль домов тоже тянулись линии воронок от танковых снарядов. Жизнь на улицах казалась парализованной, словно с перерезанными сухожилиями; она еще не пришла в себя. После таких катастроф работа сперва возобновляется на полях, затем подключаются торговля и ремесло. Но прежде всего человек опять начинает играть, как я увидел на примере детей. Один офицер, принимавший участие во вступлении в Париж, рассказал мне, что первым человеком, на которого они наткнулись на обезлюдевших улицах, оказался пожилой рыболов, мирно сидевший на набережной Сены.

Затем мы посетили еще высокий феодальный замок Бурлемон, стоявший посреди великолепного парка, с лужаек которого, подобно скалам и островам в зеленом море, поднимались мощные, до самой земли окутанные листвою группы деревьев. С балюстрады я обозрел местность с холмами и темными лесами; она показалась мне замкнутой, прохладно-таинственной – одним словом, почвой, на которой девственность может достичь своей наивысшей, неодолимой ступени.

Вернувшись обратно, я еще перемолвился с хозяевами. Жена удивляет сочетанием заботливых, добродушных черт в кругу близких и одновременно крайней жесткости и слепоты в отношение всего непривычного, что обнаруживается в простодушно-прямых высказываниях. Так, она поведала мне, что до нашего вступления в их местности располагались войска из черных и биваком стояли прямо в сырых лесах. На мой вопрос: «Вероятно, в палатках?» – она ответила отрицательно:

– C’est des sauvages. Ils vivent comme ça[185].

По поводу приготовления горемычного кролика, которому предстояло составить мою обеденную трапезу:

– Я им вырываю глаза, чтобы кровь лучше стекала.

Всё это произносит она вежливым, даже любезным тоном.

Перед сном я прочитал еще одну историю Конан Дойля – «Палец инженера». Мучения человека, затолкнутого в камеру гидравлического пресса, показаны в «Колодце и маятнике» Э. А. По, чье творчество представляет собой большой изначальный поток, от которого потом ответвились все жанры фантастики. Впрочем, в его изображении маятника сокрыта мистерия, которую не под силу понять тому, у кого нет определенного фактического опыта.

Гондревиль, 17 июля 1940 года

После обеда я поехал вперед, в Гондревиль. Дорогой я занимал себя мыслями или, скорее, черновыми набросками мыслей, в которых ум едва ли отдает себе отчет. Как если бы мыслительной субстанции предшествовала какая-то другая, более тонкая, которая благодаря эрозии в известной мере размягчает материю и по-новому расчленяет ее. Так ум, полугрезя, играет вещами, еще не видя их, но как бы нащупывая их своими щупальцами. Свету предшествует тьма.

Туль мы проехали без остановки, город сильно разрушен. Одна из башен кафедрального собора обвалилась, похоже, от прямого попадания. Большая церковная крыша тоже сгорела.

В Гондревиле я нашел приют у бургомистра или, скорее, у исполняющего его обязанности. Городок принадлежит к числу тех лотарингских гнезд, что привлекли мое внимание еще во время Мировой войны. В них, приближаясь с востока, впервые сталкиваешься с архитектурным стилем, приспособленным к солнцу. Создается то же впечатление, что и при въезде с севера в Южный Тироль. Небеленые, лишенные окон фасады выгорели, черепица плоских крыш – серая, розовая либо блекло-красная, с крапинками белесых лишайников. На коньках местами еще сохранился свежий золотистый цвет. Всё вместе лежит в пределах той цветовой гаммы, что при сиянии в зените стоящего солнца насыщается пестрыми огоньками и уподобляется металлам, сила излучения которых проявляется лишь при накаливании.