Читаем Сады и дороги полностью

В таком расположении духа большие залы представляются мне ячейками какого-то огромного, древнего пчелиного улья; мы занимаемся здесь тем же, чем человек многие тысячи лет назад занимался в Египте, в Китае или Вавилонии. Этот неизменный насекомоподобный мотив немного приободрил меня и даже несколько развеселил; я подумал: «Во всем всё-таки заключен один закон, который глубже любой культуры; он сохраняется, даже невзирая на гибель культур». Из этого оптимизма извлек выгоду и обвиняемый, а именно мое свидетельство сказалось на его судьбе более благоприятно, чем, строго говоря, было допустимо.

Вечером за чаем в лесной хижине мне приходилось вместе со всеми хохотать над этой блажью: «В конце концов, у красивых женщин все мы, когда-либо существовавшие, еще более походим один на другого. До тех пор, пока они живут на белом свете, это не может быть совершенно бессмысленно»… Потом в памяти всплыли морские животные, которых мне случилось видеть по ту сторону Азорских островов: существо вроде угря или змеи, пепельно-голубое с яркими полосами, огненно-красная португальская галера[114], летучие рыбы[115] павлиноглазой расцветки и с пунктиром капелек. Жемчугом опадая с каймы плавников, они оставляли за собой след на поверхности моря. Они скользили мимо, как цветы, летящие в бездну, или как фрески, какие видишь на стенах трапезных залов в Помпеях, но на лазурном фоне. Все эти сокровища, впрочем, похожи лишь на обломки украшений из благородного металла, какие случай поднимает из хрустальных кладовых. Они лишь отблеск незримого изобилия, обитающего в глубине. И потому они, едва мы берем их в руки, часто уже через несколько мгновений затвердевают в цветной гель и пеструю пену.

Там, где такие сокровища небрежно отдаются во власть гибели, должно быть, лежат под спудом несметные богатства. Мы знаем монеты и не знаем монету. Точно так же мы знаем жизнь и не знаем жизни. Мы на ощупь блуждаем в своих абстракциях.

Моря не знает никто, кто не видел Нептуна.

Хижина в пойменном лесу, 14 апреля 1940 года

Чуть свет меня разбудили пулеметы бронированного укрепления «Красный Рейн» – особенно новый, в верхней амбразуре бронированной башни, крупнокалиберный, который ведет фланговый огонь по правому крылу наших позиций. Я позвонил Эрихсону и приказал открыть ответный огонь. Затем, торопливо одевшись, я на велосипеде помчался через пойменный лес на передний край.

Немного не доезжая расположения, я угодил под град пуль, застучавший по тополиным стволам, и быстро свернул в связующую траншею. Спинелли был уже на месте и вместе с личным составом стоял за бетонной стеной бункера. Он жестом указал мне точное направление обстрела. Я велел навести два тяжелых пулемета на амбразуры противника и назначил снайперов. Затем, собираясь позвать на помощь хорошего наводчика, я направился к Эрихсону, где застал санитара. Тот перевязывал Эрихсона, из шеи которого обильно струилась кровь; еще он обрабатывал йодом трех бойцов, раненных осколками. Все они находились в состоянии оцепенения, как рыбы, внезапно вытащенные из воды.

Я услышал, как с громким треском и огненной вспышкой разорвалась влетевшая в амбразуру пуля. Другие попадания пришлись по стволу пулемета и начисто снесли оптический прицел, оказавшийся теперь на столе. К счастью, Эрихсон был ранен легко, так что я тотчас же смог снова вернуться в расположение, в котором находился эпицентр боя.

Пулеметные очереди продолжали прошивать лес, а потому вырытая там траншея пришлась весьма кстати. Работа, правда, была не завершена, так что некоторые отрезки мне приходилось перепрыгивать. Весьма любопытна калькуляция тех расстояний, какие предстояло преодолеть по открытым участкам. Ум безостановочно производил молниеносное исчисление вероятностей, прежде чем корпус устремлялся вперед.

На нашей позиции Спинелли уже всё организовал. Я еще раз подошел к стереотрубе и взял на прицел амбразуру: из смотровой щели наружу выступал новый и более сильный пулемет, чем тот, что устроил нам последнее окуривание. Сделав настоятельные внушения наводчику, что теперь от него зависит, насколько серьезным окажется наш ответный обстрел, я разрешил открыть огонь. В это мгновение, как по мановению волшебной палочки, с деревьев на той стороне взлетели над куполом две сороки с сияюще-белым и медно-зеленым переливом.

Затем застучали молотки оружия, и раскаленные снопы очередей ударились в основание амбразуры. Иногда пули брали выше и срезали ветки тополей, растущих во внутреннем дворе укрепления, или они сдвигались, вздымая в местах попаданий столбики пыли на бетоне стены и брызгами отскакивая в Рейн. Другие теребили триколор, развевающийся рядом с башней.

Я увидел, как пулемет на той стороне сразу же открыл ответный огонь, однако спустя короткий промежуток времени стрельба утихла, а ствол окутался легким дымком. Я это предвидел, потому что наш непрерывный огонь захватывает оружие противника словно клещами, так что пулеметный расчет не рискует в этот момент даже оттащить его. Так с ним можно легко разделаться.