— Когда я был молод, был статный и гордый, голову и волосы носил высоко. А когда постарел, сгорбился, голова и волосы болтаются, висят.

Волостной старшина в сомнении моргает красными, слипающимися глазами: что это за странный разговор? Что за загадка? Ясное дело, учитель высмеивает его; не носил ли он, хозяин Луйтсы, свою голову горделиво, когда был молод, а теперь она всклокочена, как борода нищего?

— Чего ты издеваешься? — кричит он. — Разве я такой уж вислоухий?

— Это загадка, — спокойно отвечает Поммер. — Отгадай.

— Что мне отгадывать, ты подковыриваешь меня.

— Не подковыриваю.

— Не подковыриваешь? Что же это такое? Смолоду гордый, в старости вислоухий… Это человек, в детстве ходит, задрав голову, в старости гнется.

— Нет, — усмехается учитель.

— Что же такое?

— Ячмень.

— Ячмень? — Краавмейстер изо всех сил пытается подумать. — Может статься, что и ячмень… Но что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Просто так, — гладит бороду Поммер.

Волостной старшина плюет на дорогу, в нем снова просыпается прежняя злость на школьного наставника… Просто так! Поммер ничего не делает так просто. Своей отуманенной вином памятью Краавмейстер пытается отыскать подходящее слово, чтобы сказать ему, Поммеру, но не находит и как бы взамен этого понукает лошадь.

Поммер провожает взглядом волостного старшину, грязную телегу и непомерно длинную изломанную тень, которую они отбрасывают на выгон.

Листья и сор сгорели. Слава богу, теперь сад чист.

Да, но в понедельник ему придется поставить между доской и кафедрой и Элиаса Кообакене, согнуть его на коленях, снять с него залатанные штаны и всыпать горячих?

Ведь это ему пригодится, если быть справедливым. Но молодой Краавмейстер уже наказан. Неужели озорство это столь велико, что за него полагается выпороть двоих?

Поммер размышляет о большом и сложном. Он призывает на помощь все свои педагогические знания, чтобы принять справедливое решение. Но он не хочет больше быть судьей, — гнев с него сошел.

IV

Юрьев день. Школьники распущены по домам.

Поммер докладывает в волостном правлении перед сходом выборных. На столе разложены квитанции. Он сдвигает их узловатыми пальцами в ряд, чтобы присутствующие лучше видели.

На все школьные расходы имеются квитанции. Они из разных лавок — не всегда же необходимо то, что закуплено, и, напротив, порой школа нуждается как раз в том, что еще не куплено. Каждую осень ездит он на лошади в Тарту и привозит оттуда школьный товар: чернила, тетради, мел, грифели.

Писарь Йохан Хырак по очереди читает квитанции и объясняет, как соотносится та или иная квитанция с суммами, дозволенными волостью. Волостные выборные тянут шеи, — больше, правда, по привычке, чем из подлинного интереса, потому что с волостной цифирью они не очень-то знакомы. Но поскольку они все-таки выбраны по закону, надо, по крайней мере, делать вид, что и их не обошли, когда решалось дело.

Поммер сидит на скамье, весь внимание и слух, как будто ведет урок пения и слушает, не пускает ли кто петуха; он тут же готов вмешаться.

Истрачено десять рублей.

Фитиль для лампы — двадцать копеек.

Старый Кообакене бормочет: «Что за лампа без фитиля!» Выборные мужи кивают. Писарь складывает просмотренные квитанции перед собой на уголок стола. Итак, они в порядке.

Но со стеклами для ламп совсем иное дело. Десять стекол — это неслыханно. Краавмейстер ершится, выборные сопят. И куда только девает Поммер стекла для ламп?

— Сколько у тебя висит этих ламп? — вдруг спрашивает волостной старшина.

Зимой уроки начинаются затемно и кончаются в вечерних сумерках. Разве Краавмейстер это не знает? Или он уже не помнит, ведь и сам ходил в школу при Поммере?

Волостной старшина ерзает на скамье. Почему не помнит, помнит, только зачем ворошить воспоминания. Сейчас для них времени нет… Вот у него на Луйтсе только две керосиновые лампы и стекла на них стоят несколько лет. Неверно, что за одну зиму разбито десять стекол. Уж не дети ли их разбили? Тогда Поммер виноват, что плохо их воспитал. Хороший ребенок не бьет стекла на лампе, это делают только озорники, да и то, когда за ними нет глаза.

Кообакене говорит:

— Свет — это благословенье роду человеческому, и надобно, чтобы он продолжался и светил каждому. Ежели дети будут портить глаза с молодых лет, что им остается делать весь свой век? Свет божий должен быть, так я считаю, и почему бы этим десяти стеклам не разбиться. Иное само по себе колется. Трещина в нем уже в лавке или на фабрике, черт их разберет! И такие они хрупкие, хуже яичных скорлупок! — Скотник со знанием дела, торжествующе оглядывает волостное собрание. — Что же вы хотите от учителя? Чтобы он принес с чердака рогатины и заставил старших парней щипать лучину? Неужели ты, Краавмейстер, хочешь, чтобы твой Юку щипал лучину?

Да нет, кто же этого хочет, никто не ратует за тьму, как-никак идет последний десяток девятнадцатого века. Их беспокоит только, что Поммер как будто ест эти стекла вместо хлеба. Откуда бедной маленькой волости брать на них деньги?

Целый рубль за стекло, нет, это много.

И снова посеяно сомнение.