Читаем Сад и канал полностью

— Где у вас телефон? Проводите меня к телефону… — Потому что я, в общем, уже понимал — что к чему. — Вы дежурный?.. Опомнитесь!.. Действуйте по инструкции!..

Я надеялся все же, что он еще не совсем одурел. Ведь «явление» засасывает человека не сразу. Но, наверное, я оценил его как-то не так.

Бледный юноша вновь прошептал:

— Свершилось… — а затем, оторвав загорелые руки от глаз, поднял брови и как-то по-новому выпрямился. И по-новому — ясно и отрешенно — сказал. — Я вас слушаю, сударь. Что вам угодно?..

Впечатление было — как будто другой человек. И, однако, не это до боли меня поразило. Поразило меня его изменившееся лицо.

— Я вас слушаю, сударь, — вторично сказал бледный юноша.

Но он не был — ни бледным, ни — юношей, ни — вообще. Сухопарый старик вдруг оскалил неровные зубы. Горсткой пыли осыпались волосы с головы. А открытая кожа на черепе стала — темно-коричневая.

И, наконец, был еще третий эпизод, который все расставил по своим местам. Это произошло совершенно неожиданно. Была пятница, конец рабочей недели. Около десяти утра мне позвонила жена и напомнила, что сегодня мы приглашены к дяде Пане.

— Мы уже два раза переносили, больше неудобно, — сказала она.

Сообщение меня не обрадовало. Я совсем не хотел идти к дяде Пане. Там меня заставят пить водку и слушать пустопорожние разговоры. А я, честно говоря, не люблю пить водку и слушать пустопорожние разговоры.

Тем не менее, я ответил:

— Ладно, — и бросил трубку.

Дядя Паня меня совершенно не волновал. Потому что мы, как всегда, были в легком запаре.

С утра принесли сводку. Если верить данным, собранным за последние дни, то, по-видимому, частота «явлений» несколько увеличилась. Они теперь происходили раз в неделю, группируясь по-прежнему исключительно в старой части города: на рабочих картах она была обозначена как исторический центр. Так же, видимо, возросла и интенсивность событий. Все опрашиваемые ссылались на беспричинный и неоформленный страх. Начиналось обычно глубокой ночью. Человек, просыпаясь, вдруг неожиданно осознавал, что находится в какой-то ужасной трясущейся клетке. Или — в камере. Или — глубоко под землей. Здесь обычно существовали некоторые разночтения. Но участники всех событий были согласны между собой в одном: слишком тесно, и

— приближается нечто чудовищное. Очень мало кому удавалось преодолеть этот страх. Выбегали на улицу, падали, расшибались. Было пять или шесть достоверных случаев, когда выбросились из окна. В общем — паника, массовый приступ клаустрофобии.

Правда, значимость данных из сводки была относительно невелика. Их, конечно, еще было надо сопоставлять и анализировать. Мы упорно работали с ними всю первую половину дня. И всю первую половину дня я настойчиво наблюдал за Лелей Морошиной. Неужели она в самом деле нас продает? Я пока не осмелился кому-либо передать слова Лени Курица. Кстати, вовсе не потому, что я не верил ему. Я как раз ему верил, но — были мучительные сомнения. Этак, знаете, можно любого — за шиворот и обвинить. Да и Леля Морошина вела себя очень естественно. Без смущения и без каких-либо явных притворств. И ничуть не походила на тайного осведомителя. В общем, здесь я пока еще ничего не решил.

А в обед меня неожиданно вызвали в отдел кадров. Кадровик наш, Степан Степаныч, одернул зеленый френч:

— Тут с тобой хотят побеседовать… м-м-м… два товарища…

— Какие еще товарищи? — удивился я.

Но Степан Степаныч значительно пожевал губами и поскреб длинным ногтем щепотку усов:

— Отнесись, пожалуйста… м-м-м… серьезно. И, пожалуйста… м-м-м… ответственно… Застегнись!

Он провел меня за секретную дверь, обитую листовым железом, где в соседней зашторенной комнате сидели двое людей. Оба были в военных кителях с золотыми погонами. Генерал-лейтенант Харлампиев и генерал-лейтенант Сечко.

— Так, — подумал я, в растерянности останавливаясь. Ничего подобного я, разумеется, не ожидал.

Генерал-лейтенант Харлампиев грузно поднялся мне навстречу:

— Николай Александрович?.. Буквально несколько слов. — И мотнул тяжеленными низкими щеками, как у бульдога. — Все в порядке, Гриценко, ты можешь идти!

Кадровик развернулся, отчетливо выщелкнув каблуками.

— Вы присаживайтесь, Николай Александрович… Буквально на пару минут. Извините, запамятовал: вы, кажется, курите? — Он придвинул мне пачку каких-то импортных сигарет, а по левую руку поставил глубокую хрустальную пепельницу. Судя по количеству окурков, они сидели уже давно.

Подозрительно все это было и мне чрезвычайно не нравилось.

— О работе Комиссии я говорить не буду, — сразу же отрезал я. Сел напротив и положил ногу на ногу. Отодвинул сигареты и пепельницу на край стола. Я хотел продемонстрировать полную независимость. И поэтому вяло сказал: — Я вас слушаю, генерал…

Генерал-лейтенант Харлампиев рассмеялся — несколько принужденно.