Читаем Сабанеев мост полностью

Уже в юности я понял банальную истину, много раз подтверждавшуюся в жизни: бедная лексика неизбежно свидетельствует об ограниченности ума и культуры. Конечно, я не имею в виду людей со словарем Эллочки Людоедки, но мне приходилось встречать крупных специалистов в разных областях знаний, чья речь – сплошные штампованные клише. Мышление этих людей устроено своеобразно: способность критического анализа идей, ситуаций и событий, лежащих за пределами профессии или жизненного опыта, так же ограниченна, как и их лексика, они не способны выразить свою точку зрения и потому инстинктивно избегают размышлений и разговоров на темы, чуждые повседневным занятиям. Как тут не вспомнить замечательную фразу Стендаля, написавшего в «Прогулках по Риму» почти два века тому назад: «В давние времена науки отнимали у людей меньше времени, поэтому ученые были одновременно и умными людьми».

Расставание с партнершей по танцам прошло безболезненно. Пятнадцать – шестнадцать лет – не тот отрезок жизни, когда заводят постоянных подруг, зато друзей в этом возрасте можно приобрести на всю жизнь. Так и случилось. Оставаясь в приятельских отношениях с Федоровским и Суходревом, я сблизился с ребятами из параллельного класса. Это были мальчики из обычных семей, не принадлежащих к привилегированным слоям советского общества. Практичному юноше следовало бы подружиться с одноклассником Володей Тевосяном, который был сыном И. Ф. Тевосяна, заместителя Председателя Совета министров, то есть Сталина. Володя жил с семьей на улице Грановского, которой теперь вернули ее прежнее название Романов переулок, в знаменитом доме, ныне увешанном рядами мемориальных досок. Высокое положение отца не испортило его характер. Полезно иметь в жизни друга с большими связями, но в моей семье ценились искренние чувства; эти качества я и унаследовал, а флюиды дружбы между мной и Тевосяном не возникали.

Мой новый друг Женя Прозоровский, стройный блондин с высоким папиным лбом и живыми умными глазами, жил с родителями, которые были родом из Томска, типичные интеллигенты из разночинцев. Александр Сергеевич занимался фармацевтикой, воевал, а теперь был проректором по науке фармацевтического института, который затем вошел отдельным факультетом в состав 1-го Медицинского института, и он стал его деканом. Это был молчаливый, скромный, очень доброжелательный человек, который, несмотря на свое научное звание и занимаемый пост, жил с женой и сыном в одной просторной комнате коммунальной квартиры на улице Герцена, то есть на Большой Никитской. Раритетом в комнате был покрытый зеленым сукном потрепанный письменный стол, о котором существовала легенда, что за этим столом в начале двадцатых годов товарищ Сталин писал свою работу «К вопросам ленинизма». Траектория движения стола из кабинета вождя в семью Прозоровских мне была неизвестна. Татьяна Александровна, маленькая худощавая брюнетка, тоже по образованию фармацевт, не работала, занималась хозяйством и подкармливала меня, когда Галя и Пава уезжали на гастроли. Их многочисленные родственники – а я знал многих – все были удивительно милые, сердечные люди.

Леня Бобе был из семьи старых большевиков. В школьные времена он жил с мамой в доме Нирнзее, первом московском небоскребе, что в Большом Гнездниковском переулке. Квартира была однокомнатная, большая, но жило в ней неисчислимое количество народу, все родственники. Когда прошел XX съезд КПСС и немного развязались языки, стало известно, что отец Лени воевал в Испании, по возвращении получил орден Ленина, а через две недели после награждения был арестован и расстрелян. Мама Лени, Мица Юльевна, была одна из немногих уцелевших делегатов XVII съезда партии, так называемого съезда победителей. Она лишилась высокого поста в партийной инквизиции – Комитете партийного контроля – и была исключена из партии, фанатичную веру в святые идеалы которой, несмотря на невзгоды, пронесла через всю свою длинную жизнь. Жили они бедно, и Леня, уже подростком понимая, что в жизни придется пробиваться самому, к учебе относился очень серьезно. Природные способности и труд сделали его со временем доктором и профессором, крупным специалистом в области космонавтики.

Мица Юльевна была, пожалуй, единственным знакомым мне человеком с революционным прошлым. Должен сказать, что этот тип людей, для которых партийные догмы были символом веры, лично порядочных, фанатично веривших в утопические идеи, начертанные на партийных скрижалях, готовых ради них и умирать и убивать, никогда мне не импонировал.