Читаем С привкусом пепла полностью

Зотов снова мысленно перенесся в Карелию. Край потрясающей, дикой красоты, бескрайних лесов, острых скал и бурных рек, срывающихся водопадами в мириадах солнечных брызг. Синее небо, золото и багрянец осенней тайги, зеленые мхи и серые камни, буйство красок, тысячи оттенков. Но для Зотова Карелия окрашена в два цвета, он видит только ярко-алую кровь на ослепительно-белом снегу. Полотно обезумевшего художника, наобум швыряющего краску на холст. «Почему я живой?» – спросил Крючков. Зотов сотни раз задавал себе этот вопрос. Ответа не было. Уцелел, заглянув смерти в глаза. Как уцелел комбриг Кондрашов, приказавший бросить тяжелораненых и переодевшийся в солдатскую шинель. Что творилось в душе у этого человека? Чем руководствовался, кроме звериного желания жить? Через две недели Кондрашова арестовали по обвинению в преступном бездействии и расстреляли. Круг замкнулся. Летом, в составе следственной группы, Зотов вернулся в Леметти. Финны не удосужились убрать тысячи тел, вонь была жуткой. Люди не выдерживали, приходилось работать в противогазах. Зотов помнил, как из глубины брошенных позиций, пошатываясь, вышел Звягинцев, снял противогаз, и все увидели, что весельчак капитан поседел. Он первым нашел то, что осталось от землянок с ранеными. Финны примотали бойцов к нарам колючей проволокой и забросали землянки коктейлями Молотова. Сто двадцать скорченных, обугленных тел посреди жаркого июля, пахнущего мертвечиной и чабрецом…

Зотов вернулся к реальности. Покойный Твердовский мог интересоваться сто тринадцатой дивизией по сотне причин: в ней мог служить пропавший без вести сын, а может, жена путалась с молоденьким лейтенантом, или один из командиров не выплатил особисту карточный долг. Гадай сколько влезет, к делу не пришьешь. Волжин так и так останется главным подозреваемым.

Зотов встряхнулся и решил навестить местного костоправа. Вдруг осмотр тела привел к неожиданным результатам. Чем черт не шутит. Спросив дорогу у первого попавшегося партизана, Зотов направился к противоположному краю лагеря, мимо аппетитно дымящейся кухни и склада интенданта Аверкина.

Отрядный госпиталь размещался в огромной землянке, зарывшейся в лесную почву чуть в стороне от остальных. Так здоровые не мешали раненым, а раненые – здоровым. Сзади к землянке был пристроен навес, крытый еловыми лапами и с боков забранный тяжелым брезентом с прорезанными окошками. Крышу стелили на специальной решетке – в случае нужды легко раздвинуть и залить помещение светом. Этакая летняя амбулатория. Симпатичная девушка в белом халате развешивала мокрые простыни с подозрительными бурыми пятнами.

– Здравствуй, хозяюшка, – поприветствовал Зотов. – Здесь медицинскую помощь оказывают? Врачуют сердца, души и бренную плоть?

– Здравствуйте. – Девушка сдула со лба налипшую прядь. – Вы к Роману Юрьевичу?

– Если Роман Юрьевич – доктор, то да. Меня прислал Михаил Федорович, – козырнул Зотов знакомствами на самом верху. – Меня Виктором Палычем звать. Я тут недавно.

– Да я знаю, кто вы, меня Людмилой зовут, а Роман Юрьевич отдыхает после операции, – сообщила сестричка, немного сконфузилась и повысила голос: – Ирочка! Тут к Роману Юрьевичу посетитель от товарища командира!

Внутри что-то упало, донесся сдавленный шепот, из-под полога выскочила еще одна крайне миловидная юная особа, поправляющая на ходу юбку.

– Проходите, – буркнула нимфа и спряталась за развешенное белье.

Зотов подмигнул девчонкам и скользнул под навес. Раздвижная крыша была закрыта, помещение погружено в игру зыбких полутонов. Посредине длинный стол из струганых досок, вдоль стен стеллажи с подносами и бутылками и пара самодельных шкафов. Половина амбулатории загорожена белой занавеской. В углу втиснут второй стол с керосиновой лампой, стопкой книг и ворохом бумаг.

– Чем обязан? – спросил сидящий за столом человек.

– Виктор Павлович Зотов, представитель Центра, – бодро отчитался Зотов. – Марков должен был предупредить о моем появлении.

– Ах да-да, вспоминаю. – Хозяин чересчур резко вскочил, протянув руку. – Роман Юрьевич Ивашов, исполняю обязанности отрядного врача.

– Вы-то мне и нужны.

Рукопожатие у Ивашова вышло мягкое, женское. Так жмут люди слабовольные, неуверенные в себе. Тем лучше. Врачу лет сорок с хвостиком, невысокий и щупловатый, под носом тонкие, холеные усики, придающие лицу брезгливое выражение. Одет в кожаную куртку, на боку маузер в обалденной кобуре из лакированного дерева. Примечательная деталь.

– Как жаль Олега Ивановича, – дыхнул свежим перегаром Ивашов. – Твердовский был единственным интеллигентным человеком среди мужичья. С ним можно было поговорить на любую тему, обсудить политику и искусство. Очень жаль.

– Вы были друзьями? – спросил Зотов, присаживаясь на расшатанный стул.

– Не совсем. Олег Иванович был классическим одиночкой, близких отношений не допускал, так, заходил между делом. Именно благодаря ему я стал доктором в нашем отряде.

– Доктором? Я слышал, вы фельдшер.