Читаем С колен мутовок полностью

Сказался лишним. Человек,

Того не зная сам, хлопочет

С тем, что не может, что не хочет,

И с теми, кто ему не нужен!

А жизни русло мельче, уже…

И не догнать, не наверстать.

Ну как себя в себе застать?..

Приникнуть к дубу – это ли не диво.

Его объятие надёжно и красиво,

Правдиво, как любой кивок природы.

Ведь ей неважно, кто какой породы.

Важней волненье сердца, зрелость чувства, -

Вот это, право, – степень и искусство,

Руководить собой издалека.

Через судеб прожитые века,

И не запомнить: ем ты был, и был ли.

А если да, то что же позабыли

Все были те, которых ты виновник.

То неспроста. Колодца оголовник,

И тот темнеет, да сгорая в печи,

Он слышит звон воды, и тянет в плечи

Главу свою…

– От страха?

– Отчего же…

Мы все такие. И живём похоже.

С колен мутовок, опершись о пень, как посох.

И с прежним пылом: нет ответов, сонм вопросов.

Снежинки капают с небес.

И лес, что спрятал под навес

Зимы и осени убранство, -

Его завидно постоянство, -

Стоит открыто, обнажён,

Душой распахнутой снежок

Он ловит, и склонившись долу,

Считает стуки дятла. Молот

Стволов сминает наковальню.

В дупло впустить он просит, в спальню,

Где сухо, тихо и тепло.

Да только беличье оно!

Или синичья то светлица!

Иль филина! – и сладко спится

Ему, и сердце бьётся в такт.

Примерно эдак или так

Теперь в лесу, что тих до часу

Условлена. А после, разом

Очнётся лес, потянет ствол

Сосна, дубы за нею, стол

Накроют барсуки и белки:

Из желудей, из чашек мелких

Глотнут подтаявшего снега.

И Рождество, от тьмы побега

Восславят. После – Иордань,

В оправе веток. Словом – дань

Поверью или же привычке.

Но, поднося к камину спички,

Ты улыбнёшься сам себе:

"Взгляни в окно своей судьбе.

Не торопи её, пожалуй!

Тебе её, не так ли, мало?"

Язык огня во рту печи.

Он дверцей заперт и молчит,

Дым выпуская к облакам,

Гудит к метели. И к ногам

Роняет угли, возмущён.

И ты измучен, не прощён,

Смущён изрядно, снова в лес

Уходишь. Под его навес.

А лес наряден, ходит в белом

И в паре с ветром что-то пел он,

А ты опять проспал, прослушал…

Ты, право, мил, но очень скушен.

Соль земли. С неба сахара снег.

Может, это враньё,

Россыпь мелких монет.

Не кружит вороньё, -

Разгоняет туман на рассвете.

Как узнать – что моё,

За которое буду в ответе?

На округу гляжу,

Тем бужу расстояния, грёзы.

И себя увожу,

От печали. Сердечные слёзы,

Набегают они, словно тучи,

Без счёта, без спроса.

И как звёзды в ночи,

И как лета случайные грозы.

Соль земли.

С неба снег или пепел.

Правда ли,

Мир неярок, спокоен и светел,

Коли видеть его

Без обид на недолгую участь.

Коли знать, что уйдёшь

Не печалясь, не злясь и не мучась.

Метели с ветром томный танец.

Покровы рыхлы, в прошлом глянец,

Капризы наста, хруст, и кромка,

Что ранит слух и лапы. Громко

Зима толкует об себе.

А печь, что топится в избе,

С прищуром это наблюдает.

"Ну, что же, ври. Тебя все знают:

Проделки, шалости. Похоже,

Одно и тоже делать можешь

Из года в год, из века в зиму."

"Ну, так и что?! Зато красиво!"

Парча снегов. Округа в белом.

И за стеною ветер. Пел он

Иль плакал над судьбой своей, -

Зимой недолгой. В горку дней,

Он брёл, ломая шаг сугробом.

Как будто бы за чьим-то…

Огонь в печи потух,

И снегопада тихий шорох,

Взамен сухих поленьев треска…

И струи снега – занавеской

Колышутся. Сугробов ворох

Бельём с мороза. Ворон вслух

Клянёт грядущую простуду…

А на столе звенит посуда

И новогодья слышен стук.

Под тяжестью обломан сук

Грехов ли временных, иль снега.

Или стремительного бега

Той жизни, не готов к которой.

И тратишь на пустяк и ссоры.

Огонь в печи потух,

И кто-то недалёко порох

Рассыпал в снег. Побегом дерзким

Охотника смутил олень.

Умчался, пыль стряхнув с колен.

Тропинка шагом на отрезки

Порезана.И мыши в норах

Скрывая свой настырный норов,

Не ждут весны, лишь грезят ею.

А мы по-прежнему жалеем

Себя не больше, чем других.

И выдох на один мотив

У нас у каждого, хоть спорим,

Но убедимся в этом вскоре…

Воспоминаний больше нет…

И нет следов, полоской свет

Не пробивается под дверью.

Я не хочу, я не поверю,

Что так бывает, было, будет.

И в том меня иной осудит,

Другой – жалея, но поймёт.

Рождения укор, намёк

Нам дан, да распознать непросто,

Лучи волшебны, ярки, звёздны,

Но нет уже давно самой…

Покуда можешь петь – ты пой,

Не жди другого дня и часу.

Они проходят быстро. Разом.

Сражённый снегом, пал столетний дуб.

И лет ему в глазах иных немного.

Не нюхал жизни он, и та дорога

Вблизи которой рос, и ближний сруб,

Да от него протоптана тропинка, -

Вот это всё, что видел он вокруг.

И дятла, – то ли враг, а, может, друг,

И белку, с грациозной рыжей спинкой.

Ну а теперь, он молча, снизу вверх

За ворона круженьем наблюдает,

Тот никогда без дела не летает,

Где облако срезает лунный серп.

Дуб больше не увидит ничего,

Услышит в забытьи огня томленье,

Он, как и мы, у времени поленья,

Ленивого течения его.

Мерило вдохновенного труда -

Мелькнувшие ушедшего картины…

Фиалкой крашены минувшего седины,

А из ответов – мокрым снегом – "да".

И больше ничего. Имеет право,

То, пошлое, в котором мы бесправны.

В чужом дому Рождественская ель.