А здесь ни Стефан Яворский, ни Феофан Прокопович, ни другие влиятельные члены Синода не осмелились сказать молодому разъяренному Петру о смягчении вины “полувиновным” беднякам. А они? Они покорные, беззащитные, полураздетые, полуживые, со связанными назад руками подходили к монастырской стене, подставляли свои головы в петлю… и враз повисали в воздухе, долго качаясь из стороны в сторону…

О, если бы встал митрополит Филипп Колычев? Если бы взглянул на эту зверскую расправу патриарх Гермоген! Неужели бы они промолчали? Неужели бы они побоялись сказать царю: “Ты — русский царь, да еще христианин, не тебе ли благороднее простить этих несчастных, введенных в заблуждение людей, смягчить им вину и не клеймить свое имя вечным позором”.

ДОКТОР Ф. ГААЗ

Он был даже по национальности не русский, а немец. Однако имел удивительную любовь к людям, причем к тем, которых считали убийцами, смертниками и пр.

Раздав все свое родовое имущество бедным, Феодор Гааз обрек себя на служение каторжникам, заключенным. Он ездил по тюрьмам, каторжным острогам, лазаретам, и всюду старался облегчать тяжелую участь этих обреченных.

Несмотря на то, что каторжники были осуждены “по закону” и несли муки по заслугам, добрый доктор Гааз все же изыскивал путь облегчить их участь, ослабить их страдания. Будучи глубоко религиозным и гуманным человеком, он видел как много людей страдает жестоким образом, страдания делают их еще отчаяннее, еще грубее. Он понимал, что эти люди лишены всякой Христовой любви, всякой нежности; и если Христос исправлял людей более любовью, нежели жестокостью, то почему же к этим русским заключенным нельзя применить такой метод исправления? Так думал доктор Гааз, так он и старался осуществить свои мысли.

Являясь ученым и популярным медиком, доктор Гааз стучался во все высшие инстанции прокуратуры и министерства. Он просил, умолял, доказывал, что заключенные находятся в ужасных условиях, что их не считают за людей, что их бьют, морят голодом, как хотят, так и издеваются над ними.

Когда ему говорили, что они осуждены на это по закону, то он отвечал, что один суд человеческий, а иной суд Божий. Не находя себе должной поддержки в светских кругах, добрый доктор обратился к властям духовным. Он считал, что здесь его поймут, что здесь выполняют Евангельские идеалы любви и милосердия лучше, чем где-либо. Он написал прошение в святой Синод, прося его ходатайствовать перед правительством об улучшении условий для заключенных. И долго-долго доктор не получал никакого ответа на свою просьбу. Он написал повторное прошение такого же содержания. И вот его вызывают в Синод и спрашивают:

— Вы ходатайствуете о заключенных?

— Да, я, — отвечает доктор.

— Разве они не правильно осуждены?

— Правильно, но содержатся безчеловечно.

— А что до этого святому Синоду?

— Здесь — духовные отцы и носители Христовой любви и правды.

— Вы содействуете умножению преступности.

— Нет, я добиваюсь Евангельской правды и человеческого отношения к людям.

Так или иначе, а доктору предложили удалиться с этим вопросом и разрешать его в гражданских инстанциях.

Доктор Гааз плакал от огорчения. “Как это так, — думал он, — кто же теперь может помочь мне, если и святители Христовы забыли дело милосердия Божия!”

Однако он не оставил своих усилий. Ходил в прокуратуру и Синод, всех тревожил, всем надоедал; наконец, чтобы отделаться от назойливого просителя, Синод снова вызвал доктора к себе.

— Вы ходатайствуете о заключенных? — спросил его митрополит.

— Да, я, — ответил доктор Гааз.

— Разве они неправильно осуждены?

— Правильно, но содержатся безчеловечно.

— А что до этого святому Синоду?

Доктор Гааз перестал отвечать. Ему казалось, что над ним бездушно издеваются, а также — над всем страждущим осужденным миром.

“Вы добиваетесь облегчить участь заключенных?” — опять невозмутимо спросил его митрополит.

Доктор молчал. Он чуть не плакал. Нет, не от злости, а от той холодной канцелярской бездушности, безучастности, которые звучали “медью звенящей” в устах митрополита.

“Вы забыли, что они осуждены по закону”, — опять сказал митрополит.

Доктор не выдержал. Он взглянул святителю прямо в глаза и сказал:“А вы, Владыко, забыли Христа, Он тоже был осужден по закону”. Он повернулся и вышел.

О, бедные осужденные! Как они любили доктора Гааза! Он давал им маленькие Евангелия, писал им на клочке бумаги короткие молитвы, сидел ночами около умирающих, писал последние письма их родным: женам, детям, старенькой матери. Поистине он был их родным отцом и матерью, смягчая их грубые, озлобленные сердца Евангельской любовью. И все же доктор Гааз добился своей цели. Он выработал новый проект облегчения ножных и ручных кандалов. И этот его проект был утвержден высшей властью. Раньше кандалы были так тяжелы, что в них заключенный мог пройти всего несколько шагов. Теперь кандалы стали называть именем доктора “Гааз”. Они были значительно легче и удобнее. В них заключенный мог свободно ходить, работать и отдыхать, а главное — молиться и стать новым человеком. Но не новым… заключенным.