Читаем Ржавчина полностью

Ты пишешь, что ничего не поняла изъ моего письма. Вѣрю. Но развѣ легко рвать себя на клочки, развѣ возможно написать про себя то, что покраснѣешь сказать про чужаго? Вѣра, милая, я ужасно несчастлива! И это чувство въ такой острой формѣ охватываетъ меня, что я пользуюсь всякимъ маленькимъ случаемъ, чтобы заглушить его. Какъ пьяницу тянетъ къ бутылкѣ, такъ и меня затягиваетъ та жизнь, которую я веду здѣсь: боязнь остаться одной, оглянуться назадъ, задуматься побольше надъ своею судьбою — заставила меня искать постоянно новыхъ и новыхъ развлеченій. Обѣды, ужины, шатанье по ресторанамъ отуманили меня, но спокойствія не дали.

Я рѣшила не писать тебѣ ничего, чтобы не вдумываться, — все равно, возвращаться некуда. Въ Россію ѣхать я не могу, — мужъ проситъ меня не пріѣзжать, мать чуть ли не прокляла… Ѳедя не хочетъ и знать… Неужели онъ никогда не любилъ меня? А какъ я вѣрила!… Теперь ужь любить я больше не могу, а главное — не могу вѣрить. И это ужасно, ужасно потому, что даетъ къ самой себѣ какое-то противное, унизительное чувство. Бываютъ минуты, что я ненавижу весь міръ, ненавижу всѣхъ и все, а больше всѣхъ ненавижу себя… Тогда веселый, праздничный Парижъ для меня невыносимъ. А между тѣмъ я не могу выѣхать отсюда. Ко всѣмъ прелестямъ жизни примѣшивается матеріальная невзгода, я задолжала всюду, а писемъ и денегъ изъ Россіи нѣтъ, какъ нѣтъ. Я начала уже закладывать вещи. А каждый вечеръ проѣдаются и пропиваются сотни франковъ!… И сказать правду, только и живешь что въ эти вечера и для этихъ вечеровъ, когда самолюбіе заснетъ, а прошлое подернется какимъ-то туманомъ, или совсѣмъ исчезнетъ…

Какъ это все должно тебѣ казаться чудовищнымъ въ твоей благочестивой глуши!…Хуже всего то, что видишь, какъ идешь съ крутой горы, а остановиться или вернуться не мыслимо.

Это должно быть мое послѣднее письмо къ тебѣ. Быть съ тобой неискренной — я не могу. Писать же все, какъ есть, бичевать себя — нѣтъ силъ. Одинъ Богъ знаетъ, чего мнѣ стоило написать это письмо. А я и безъ этого слишкомъ много страдаю. Прощай. Я должна умереть для тебя. Ты, чистая и добрая Вѣра, можетъ бросишь въ меня грязью, можетъ-быть съ негодованіемъ отвернешься отъ меня, — я привыкла даже и къ этому, или должна бы привыкнуть. Прощай.

Любящая тебя все такъ же искренно

„Анна“.