Читаем Рыцарский долг полностью

Это послание, как и предыдущее, я пишу языком, не понятным никому, кроме меня и тебя, достопочтенный визирь багдадского дивана, главный оплот нашего светлейшего халифа, да прославится его имя по всей земле и продлятся его годы во веки веков!

Вслед за первым своим посланием, где в подробностях описываются все события, связанные с подготовкой и заключением между франкским императором и каирским султаном договора столь странного и противоестественного, что я не побоюсь назвать его положения прямым оскорблением Аллаха, я сразу же отправляю и второе, ибо события в палестинских землях рванулись вперед так быстро и неожиданно, словно укушенный слепнем осел.

Шестнадцатого дня месяца раби-ус-саании 626 года хиджры достопочтенный кади Наблуса, Шам ад-Дин, в свите которого я, как вам известно, и состою, по приказу каирского султана аль-Камила был послан навстречу христианскому императору Фридриху, дабы передать в его владение город Аль-Кудс, называемый неверными Иерусалимом…»

— Кто такой кади? — спросил Робер, бесцеремонно прервав киликийца.

— Это представитель султана, который имеет судебные полномочия, — сдерживая недовольство, ответил Сен-Жермен. — Вроде нашего бальи, только суд у них не светский, а церковный, по Корану. Сир рыцарь, воздержись от вопросов, пока мы не доберемся до сути этого послания. Продолжайте, мастер Григ!

Исполняя возложенную на нас унизительную и неугодную Аллаху миссию, мы немедленно тронулись в путь и по прошествии нескольких дней, в полутора днях от Аль-Кудса, на караванной тропе, ведущей к морскому селению Яфо, встретили большую процессию, которая состояла из маленького — не больше трех сотен всадников — франкского войска и бессчетной толпы богомольцев. Узнав, кто мы такие, воины, скакавшие на расстоянии двух полетов стрелы впереди главного отряда, немедленно провели нас к императору Фридриху.

Этот назарейский правитель, прославившийся своим добрым отношением к исламу, был рыж и плешив. Глаза у него были мутны и безвольны, так что, по удачному замечанию, которое сделал достопочтенный кади, пользуясь полным невежеством франков и незнанием ими нашего языка: „Если бы он продавался как раб, за него не дали бы и двухсот драхм“».