Читаем Рыцарь темного солнца полностью

– Филибер! Ты ведь самый храбрый, самый сильный человек из всех, кого я знаю! – Она говорила совершенно искренне. – Вспомни, как ты изрубил тех мерзавцев, которые пытались нас схватить! А тут какая-то царапина. Подумаешь, немножко крови вытекло, ну и что?

– Так ведь это моя кровь, – простонал бедный анжуец. – Моя!

Мадленка замерла на месте. Она отказывалась верить своим глазам, отказывалась верить своим ушам, но не признать очевидное было невозможно: ее спутник, такой большой, такой сильный, такой мужественный, на поверку оказался обыкновенным трусом. Ум Мадленки не мог примириться с неожиданным открытием, но факт оставался фактом. Рыцарь лежал на траве с несчастным видом, слабо моргая глазами. Он походил на поверженного Самсона, правда еще волосатого, и Мадленке неожиданно стало его жаль.

– Ладно, – сказала она. – Я иду за водой.

Она взяла флягу и через кусты двинулась к ручью, журчавшему в нескольких десятках шагов от их поляны.

Мадленка не дошла до ручья. Сначала она обнаружила, что лежит, зачем-то уткнувшись лицом в землю, потом чьи-то грубые руки схватили ее за шиворот и поволокли. Она сопротивлялась, царапалась, но все было бесполезно. Наконец ее отпустили, и Мадленка кубарем покатилась по траве. Краем глаза она увидела лошадиные копыта – множество копыт! – и сообразила, что, пока они с Филибером прохлаждались под дубом, забыв об осторожности, их окружили. Медленно, очень медленно Мадленка подняла голову – и увидела на светлой в яблоках лошади, впереди всех, синеглазого Боэмунда фон Мейссена в белом плаще с черным крестом.

Вид крестоносца не предвещал ничего хорошего, и Мадленка сразу же это поняла. Глаза Боэмунда потемнели: он явно узнал ее – вернее, его, ибо Мадленка до сих пор была в мужском платье. Оставалось уповать только на то, что славный рыцарь не будет в обиде на человека, как-никак спасшего ему жизнь.

– А, рыжий мальчик! – только и сказал крестоносец.

– Это я его нашел, – бодро отрапортовал круглолицый упитанный оруженосец, тот самый, что приволок Мадленку за шиворот, как собачонку.

– Очень хорошо, Рупрехт, – одобрил Боэмунд фон Мейссен. – Помнишь меня? – обратился он к Мадленке.

Девушка хотела ответить: «Вашу милость забыть невозможно», что, разумеется, было чистейшей правдой, но на Мадленку, бог весть отчего, напала ужасная икота. Перед беспощадным взглядом бездонных синих глаз она чувствовала себя невыносимо беззащитной. Разом вспомнились ей и ее неуместно фамильярное, в общем-то, обращение с раненым, и обещание Боэмунда, который никогда не бросал слов на ветер, что она еще раскается в том, что помогла ему. Мадленка убеждала себя: мол, она не сделала крестоносцу ничего плохого, но он, похоже, так не думал. Надо было во что бы то ни стало оправдаться, сказать что-то в свою защиту, причем немедленно.

– Ик, – выдавила из себя Мадленка. – Ик, ик, ик!

– Что с ним делать, ваша милость? – осведомился кнехт Рупрехт.

– Повесить, – коротко сказал Боэмунд.

Нет слов, синеглазый оказался ужасной сволочью, то есть именно тем, кем он, судя по рассказам, и должен был быть. Мадленка в ужасе затрясла головой, желая доказать, что ее нельзя вешать, потому что она, во-первых, все-таки помогла крестоносцу, а во-вторых, без нее бы его друг и товарищ по оружию наверняка сидел бы в темнице до второго пришествия, но Боэмунд не обратил на ее отчаянные жесты никакого внимания.

– А может, просто перерезать ему горло? – предложил Рупрехт, видимо, отличавшийся от природы особой сердобольностью.

– Нет уж, – глумливо сказал Боэмунд, – я дал этому юноше рыцарское слово повесить его, если он мне попадется, и от клятвы своей отступать не намерен… Веревку сюда.

Мадленка только снова икнула и в страхе вытаращила глаза. Второй оруженосец, повинуясь приказу господина, уже доставал веревку. Она была белая и длиннющая, и при желании – так показалось Мадленке – на ней можно было перевешать весь Краков. Девушка в ужасе представила себе: вот сейчас на конце этой веревки она прямиком отправится в рай, не отомстив за Михала, и закоченела. Она умоляюще скосила глаза на рыцаря (Рупрехт крепко держал ее за волосы, не давая пошевелиться), однако Боэмунд и ухом не вел. Прочие крестоносцы спокойно наблюдали за происходящим. И подумать только, что на расстоянии полета стрелы от нее сидит Вонючка, он же Лягушонок со своей дурацкой царапиной, и… Второй оруженосец подобрал щепотку земли и сунул ее в руку Мадленки.

– Вот тебе для защиты от ада, – объявил он (ведь ее вешали, не позвав к ней священника).

Мадленке сделалось совсем нехорошо от такой заботы. Рупрехт поднял ее и потащил к веревке, болтающейся на суку дерева. И в тот момент у бедной девушки наконец прорезался голос.

– Анжу, ко мне! – заверещала она, трепыхаясь в цепкой хватке Рупрехта. – Спаси меня скорее, меня убивают! На помощь, друг, на помощь!

Рупрехт огрел ее по шее, и у несчастной Мадленки аж потемнело в глазах, после чего она смогла только слабо пискнуть:

– Убивают!