Художник завоевал итальянские сердца. Рим был покорен испанцем. По словам Антонио Паломино, произведение кисти Веласкеса «вызвало удивление в Риме, многие его копировали, чтобы учиться и любоваться им как чудом».

Когда Иннокентий X увидел свой портрет, он долго молча смотрел на него, а затем произнес лишь два слова: «Troppo vero» — «Слишком правдиво». Что было в них: горечь и сожаление или восхищение мастерством художника, сумевшего увидеть невидимое? Об этом мы можем только догадываться, история не сохранила больше ничего. На следующий день, когда портрет был преподнесен папе в дар, Веласкес получил необычно щедрую награду — массивную золотую нагрудную цепь с миниатюрным портретом Иннокентия X в медальоне, осыпанном самоцветами.

В Риме были места, полюбившиеся дону Диего еще со времени первого посещения. Прежде всего вилла Медичи. Он опять ходил ее опустевшими аллеями в надежде вызвать образ божественно–царственной незнакомки. Но заброшенную виллу забыли даже призраки. Не ушли, остались здесь только красота и печаль, что затаились в тенистых аллеях. Их присутствие чувствовалось даже в яркий полдень. Маэстро решил теперь же, не откладывая, написать эти прелестные уголки некогда великолепного парка Медичи.

Из–под кисти художника почти за несколько дней вышло несколько великолепных пейзажей, созданных, казалось, свободными, легкими прикосновениями кисти к полотну: «Парк виллы Медичи», известный еще под названием «Полдень», «Вилла Медичи в Риме» («Вечер»), «Арка Тита». В них нет ни бурь, ни ярких красок заката. Глаз испанца, который свыкся с гаммой красок своей родины, на этот раз не захотел видеть на чужбине другие цвета. На одной из картин вверху сквозь зелень платановой аллеи просвечивает нежными серебристо–серыми тонами небо, поблескивает белизна строения. Среди зелени кипарисов — античная статуя Ариадны. На переднем плане две фигурки в темном одеянии, костюм одной из них оживлен белым воротником и манжетами. Другая картина: большие темно–зеленые дубы возвышаются над серой балюстрадой — опять холодный мрамор и черно–белые силуэты. Или еще: полузапущенный парк с белыми античными статуями, мерцающая белизна неба, темные силуэты. Небольшим по размерам пейзажам свойственна подлинная монументальность. Художник сумел передать в них неиссякаемые силы, бессмертие и величие природы.

По возвращении на родину маэстро продолжает серию пейзажей. Он пишет «Аллею в королевском саду», «Фонтан в королевском саду». Очевидно, первые пейзажи, несмотря на итальянские сюжеты, были его тоской по родине, а прелесть красок Испании была с особой силой познана именно на чужбине.

Настала пора прощаться с Римом. Неоднократно король Филипп напоминал своему придворному художнику о его обязанностях, торопил великого маэстро с возвращением — он–де ждет его и никому не позволяет писать себя. Один из друзей Веласкеса сообщал, что король крайне раздражен. Нужно было подчиниться. Пришлось возвращаться домой, под своды мадридского дворца, так и не побывав во Франции, куда так хотелось поехать. Прощай, Рим, прощай, Италия, теперь уже, наверное, навсегда!

ИНФАНТА И КУРТИЗАНКА

Король торопил с завершением Эскориала. Мрачный дом Филиппа II требовал к себе постоянного внимания. Под огромным храмом Эскориала, двери которого были открыты лишь для лиц королевского звания, сооружали Мавзолей королей. Усыпальницу строили как раз под алтарем главной капеллы. Пока же мраморные гробы с прахом усопших стояли прямо в церкви. Раз в неделю король Филипп, подчиняясь требованию придворного устава, навещал усопших. И так на протяжении 63 дней. Веласкес часто видел, как его высочество пересекал двор Царей, где чинными рядами стояли изваяния венценосцев. О чем думает он, оставшись наедине с прахом предшественников?

К Эскориалу тянутся вереницы повозок с черным траурным мрамором, яшмой. Суетятся люди, исполняя волю короля. А у маэстро, который по должности наблюдает за работами, не остается времени, чтобы писать.

Иногда ему все же удавалось вырваться на несколько часов в свою тихую Башню Сокровищ. Там в полупустой мастерской его терпеливо ждали неоконченные полотна. На низком арабском столике лежал веер. В минуту задумчивости маэстро брал его в руки и подолгу любовался тонкою искусной работой. Веер обладал удивительным даром воскрешать в памяти минувшие годы. Кажется, совсем недавно дон Диего увидел его впервые в руках таинственной черноокой красавицы, оказавшейся герцогиней. Мария умерла, оставив о себе на память эту маленькую вещичку. Нет, говорить так несправедливо. Она оставила большее — завещание любить жизнь. Он не видел ее мертвой и потому никогда не мог представить, что ее нет.

Бежали годы, но сердце упорно ждало. Сердце отказывалось стареть.