Читаем Рыцарь без меча полностью

Над Римом вставало солнце. Рождался новый день, который нес массу новых волнений и тревог. Веласкес давно не спал. Он слышал, как осторожный Хуан несколько раз входил в комнату, чтобы еше разок осмотреть платье своего учителя и господина — все ли в порядке. Бедняга тревожился больше самого маэстро. Да и мыслимое ли дело не тревожиться! Сам святой отец, наместник всемогущего бога на земле, папа Иннокентий X, пожелал видеть художника, чье имя вот уже несколько месяцев не сходит с уст всего Рима.

Он, Хуан де Пареха, которого прославленный художник взял с собой в длительное путешествие, гордился своим учителем. Какой он удивительный человек! Вчера, когда прелат передал ему приглашение папы, он принял его как должное. А вечером, вместо того чтобы думать о предстоящем визите, рассказывал своему Хуану о родине, их дорогой Испании, которая осталась далеко за морем. Видно, уж очень скучал он по холмам своей любимой отчизны, по ее небу и солнцу, по ее людям. Он говорил, не умолкая, и как бы удивились этому те, кто знал его всегда спокойным и молчаливым.

— Жизнь состоит из красок, Хуан. Когда человек счастлив и весел, он видит ее в красках, которые рождает и дает миру солнце. Несчастье создает другие краски — они сродни ночи. Художник должен знать и те и другие, чтобы уметь писать жизнь.

В тот вечер Веласкес работал дольше обычного — писал по памяти Испанию. Вот она на полотне в серебристой дымке–мечте, с холмами, подобными отхлынувшим морским волнам, освещенная дивным светом — светом любви художника к своей родине.

Дон Диего поднялся — пора собираться. По привычке, сложившейся годами, он прежде всего зашел в мастерскую взглянуть на вчерашнюю работу. С полотна на мольберте смотрела на него Кастилия, а за окнами шумел Рим — великий город цезарей, пап, Вечный город, сумевший дважды покорить мир.

Теперь этот город предстояло покорить ему — Веласкесу.

Маэстро шел берегом Тибра, вдоль которого тянулись красноватые стены со множеством башен. Вдали над строениями возвышался купол величественного собора Святого Петра. Туда и лежал путь художника. Он пересек площадь.

Здание–колосс встало перед ним во всей своей грандиозности. Кругом царила настораживающая тишина: в этот утренний час еще никто не появился на площади. Бронзовая входная дверь при появлении Веласкеса неслышно распахнулась, чтобы, пропустив его, сейчас же закрыться.

Испанца встретил немолодой уже прелат в светлой сутане.

— Мир дому сему и всем живущим в нем, — произнес Веласкес традиционную фразу.

— Amen! — ответила белая сутана. — Их святейшество ждет вас. Следуйте за мной.

Возле огромной лестницы, едва освещенной пугливым светом тонких свечей, художник отдал привратнику шпагу, шляпу и плащ. Им пришлось пересечь большой квадрат пустынного, устланного белым камнем двора. По его правой стороне возвышалось крыльцо — четыре серые ступени вели в апартаменты папы. Под мрачными сводами Ватикана царило могильное спокойствие. В одной из зал художник замедлил шаги. Со слабо освещенных стен на него смотрели портреты почти двухсот пап. Земные владыки давно простились с грешным миром, их благодеяния были записаны в ватиканские хроники. В народе о них слава была другой.

Ее тоже хранили в надежде, что такое не повторится более.

Прелат с Веласкесом вошли в залу гобеленов, представлявшую собой приемную. Вдоль высоких стен стояли деревянные скамьи, пол был устлан огромным ковром, в глубине чернело распятие. Чуть подальше можно было пройти в почетную приемную, откуда двери вели в Тронный зал и Зал малого трона.

В первом папа давал публичные аудиенции, во втором, который был уменьшенной копией первого, он принимал достойных особой чести. Веласкес знал это и был удивлен, когда сопровождавший его служитель Ватикана сделал знак остановиться и подождать у двери в Зал малого трона. Его принимают как короля? — промелькнуло в сознании. Ну что ж, значит он им нужен! Внезапно дверь распахнулась, и прелат жестом предложил войти. Веласкес впервые увидел Иннокентия X.

Острый взгляд испанского гостя охватил сразу все. В глубине комнаты, стены которой были обтянуты красной материей, стоял золоченый трон — трон святого Петра. Над ним возвышался красный балдахин. Семидесятишестилетний избранник божий восседал на троне. Это его грозное имя заставляло трепетать, это он отправлял на костры инквизиции сотни непокорных, осмелившихся протестовать против засилья церкви или восставать против гнуснейших заповедей, запрещавших человеку мыслить. Его папским именем покрывали страшные злодеяния, но сам он считался непогрешимым.