Читаем Рыба для кота полностью

– Зря! – кряхтел дед. – Я ведь специально ездил на ВИЗ к моему рыбаку… – он вздыхал. – Уха-то настоящая.

– Пап, я есть хочу! А твоими ершами разве наешься? В них костей столько!

– Не мешай, не суйся! – ворчала бабушка на деда. – Не видишь, она избегалась вся.

А у мамы действительно кроме диссертации каждый день шла работа со студентами, занятия утром, лекции вечером…

– Мне, как нарочно, Софья Григорьевна даёт групп больше, чем другим, – жаловалась родителям мама. – А профессор только пожимает плечами: «Вы ассистент, вам полагается».

А я слушала её из-за своего стола, за которым повторяла уроки, и не любила Софью Григорьевну и профессора, и жалела маму.

Но вот, наконец, уже ближе к весне настал какой-то необычный день. Я поднялась, возвращаясь из школы, в девятую квартиру – там, как часто теперь, никого не было, зато в седьмой пахло пирогами, дедушка был наряжен в выходной костюм с белой рубашкой и галстуком, только бабушка оставалась, как была, но на стуле уже разложено было её выходное платье с брошкой у ворота.

Я даже не успела переодеться после школы, как прозвенел звонок и появилась мама со взбитой причёской, с большими коробками, незнакомой мне сумкой и ещё с какими-то двумя весёлыми женщинами. И у всех что-то было запакованное в руках и даже звенело. Все засуетились, захлопотали, побежали наверх. И я побежала туда вместе со всеми. И бабушка с дедушкой пошли туда тоже.

В девятой квартире все вместе раздвинули наш круглый стол – он оказался огромным. Вымыли полы, принесли снизу все стулья, какие были. Потом раскинули на стол новую синюю плюшевую скатерть с бахромой, поверх накинули белую капроновую с цветочками. Бабушка всё гладила её своими уже суховатыми, скрюченными пальцами, всё не могла оторваться.

– Очень красиво!

На кухне незнакомые женщины стали что-то готовить, резать закуски, звенели тарелки, стучали ножи.

Бабушка сходила вниз, принесла пироги. Дедушка поставил на подоконник торт в коробке и стал доставать из сумок бутылки с вином и ситро. В центр стола поставили несколько бутылок шампанского, водку, коньяк.

– Иди в седьмую квартиру и повторяй доклад! Мы всё здесь сделаем, – уговаривала бабушка маму. – Защита в шесть, а ты всё ещё суетишься!

– Сейчас такси придёт. – Мама доставала из коробки новые рюмки и фужеры, протирала их полотенцем и раскладывала возле тарелок записочки.

– Пожалуйста, не перепутайте, – говорила она деду. – Есть некоторые тонкости в том, кто, где и с кем будет сидеть.

– Иди и не волнуйся! – отвечал ей дед, но было видно, что волновался он ничуть не меньше мамы.

– Ну, что же тут сложного, – размышляла вслух бабушка и поправляла у ворота нарядную перламутровую брошку. – Здесь сядет профессор, здесь – Софья Григорьевна, здесь – Аритинский, а подальше уж Анатолий Петрович. Между ними посадим кого-нибудь из лаборантов, если они все между собой враждуют.

Я завороженно смотрела на стол. Новые синие фужеры из кобальтого стекла с белыми лучистыми звёздами напоминали мне ёлочные игрушки. Мама переоделась за моим шкафом в строгий тёмный костюм и кружевную новую блузку. Положила в сумку туфли.

– Где папка с докладом?

Дед подал папку, мама положила её на мой маленький стульчик.

– Зачем?

– Сяду на неё. На Ирин стул. На счастье.

– _Ну, иди! – Бабушка и дедушка поцеловали маму.

Приехало такси. Обо мне все забыли. Долго стояли в дверях, прислушивались, как хлопнут дверь подъезда, дверца машины, зашумит мотор. Потом все стали расставлять тарелки, раскладывать вилки, ножи. Переговаривались теперь негромко, как будто боялись что-то вспугнуть. Я тихонько ушла за шкаф.

А через некоторое время снова появилась уже счастливая мама с букетом, взрослые нарядные люди, в основном пожилые, но было несколько молодых, все смеялись, шипело шампанское, а мне и бабушке в синие фужеры наливали ситро. Дедушка из маленькой новой хрустальной рюмки выпил водку. Потом заводили радиолу и даже немного танцевали. Женщины, которые помогали готовить и сидели вместе со всеми, тихонько говорили, что мама совершила подвиг, но совсем не умеет танцевать.

И все говорили тосты в мамину честь, хлопали и даже однажды крикнули: «Ура!» И мама тоже вставала, всех благодарила, всем улыбалась, и хрусталь давал красивые блики на новой скатерти, и сияла новая модная люстра.

А потом бабушка подтолкнула дедушку локтем и поднялась из-за стола. Дед тоже поднялся.

– Пойдём-ка, вниз, – он взял меня за руку. – Завтра у тебя урок по музыке. Нужно ещё сонатину и адажио повторить.

Я была пьяная от ситро, от звуков голосов, от патефонной музыки и от счастья за маму.

– Можно я попрощаюсь до завтра?

– Пойдем, маме сейчас не до тебя.

И даже теперь, через столько лет, вспоминая этот суетливый и радостный день, я всё ещё счастлива за неё, хотя её уже нет со мной.