Читаем Русское полностью

Андрей настороженно относился к московитам. Подобно большинству соотечественников, он считал их людьми неотесанными. Кроме того, как и все казаки, он с подозрением относился к любой безраздельной власти вроде той, какой был наделен московский царь. И все же то были их братья, православные христиане.

«Они прогнали католиков-поляков со своей земли; может, однажды и мы сможем прогнать их с нашей», – вырывалось у него иногда. Вот уже несколько поколений днепровских казаков служило польскому королю. Некоторые из них получали привилегированный статус и регулярное жалованье, имена их заносили в особый список – «реестр». Остальные же пребывали в положении униженном и бесправном – как не католики.

Несколько попыток с оружием в руках выступить за свои права было подавлено, и в последние годы казакам, состоящим на службе, запрещено было избирать старшего над войском из своих рядов. Их командующий, коронный гетман, назначался из Польши, да и многие из их офицеров также были представителями польской шляхты. Немудрено, что и самые богатые из них роптали.

И теперь, кажется, снова что-то затевалось. Вот о чем пришли сообщить двое казаков из Сечи. Они готовятся славно проучить поляков. Оставалось решить: может ли он пойти с ними?

Солнце по-прежнему стояло высоко в небе, когда он шагом направил своего коня к хутору. Вид родного дома невольно наполнил сердце радостью.

С трех сторон хутор окружили тесно подступившие деревья. Вон надворные службы, частью бревенчатые, частью плетеные из прутьев и обмазанные глиной, а в центре просторный, основательный сельский дом с тенистым навесом над крыльцом, оштукатуренные белые стены которого и яркие красно-зеленые ставни так красиво сверкают под ярким солнцем. Все постройки крыты соломой, и их высокие нависающие крыши напоминают сгрудившиеся стога сена в степи. На пыльном дворе расхаживают куры и гуси, корова и коза лениво пощипывают траву, по краям двора не выжженную еще солнцем.

Вот и отец стоит возле крыльца. Андрей тепло усмехнулся. Хоть он и превзошел уже отца в росте, но и теперь, как бы ни был он силен, Андрей не рискнул бы помериться с отцом силами. «Ну и ловок же он!» – не раз хвастал он перед своими товарищами.

То, что это отец и сын, можно было угадать без ошибки: отец был лишь пошире лицом. Подбородок старый Остап гладко брил, зато пышные, совершенно седые усы его спускались чуть не до самой груди. Носил он мешковатые льняные шаровары и льняную же рубаху, подвязанную широким шелковым кушаком, вышитые шелковые туфли с загнутыми носами и шелковую шапочку-тафью. Лицо старого казака, выражение которого выдавало бодрый нрав, и особенно нос его испещрены были красноватыми прожилками, отчего имели нездоровый оттенок. Остап посасывал короткую трубку.

Бравирование силой, яростная вспыльчивость старика-отца тревожили Андрея: он понимал, что дни его сочтены. Багровый цвет лица грозил старому вояке близкой смертью от удушья. Понимали это и сам Остап, и его жена; но с отважной беспечностью истинного казака продолжал он почти умышленно искушать судьбу, приходя в неистовство из-за всякого пустяка. И Андрей любил его за это.

«Но что будет с хутором, когда отец помрет?» – этот вопрос терзал молодого казака. Никого-то и не останется, кроме него, Андрея. Обе сестры давно замужем. Брат его шесть лет назад пал в бою – принял славную смерть. «Погиб как мужчина», – сказал тогда Остап, поднимая чарку за павшего сына, словно бы и не жалел вовсе о его смерти. «Будь готов и ты, коли придет нужда», – прибавил он, сурово взглянув на Андрея, чтобы не вздумал этот молодец заподозрить, как боится он потерять и младшего сына тоже.

Но не только возможная смерть отца страшила Андрея, но и его долги. Остап любил жить на широкую ногу – так пристало доброму казаку, каковым он себя считал. Любил он выпить вина, как водилось у казаков. На ярмарке в Переяславле не отказывал он себе ни в каких удовольствиях. Хотя Остап, как всякий добрый казак, не уважал городских, здесь ему обычно доводилось встретить кого-то из прежних братьев по оружию, с которыми он затем бражничал ночь напролет. Не мог он устоять, когда видел на торгу славного коня: одного лишь взгляда было ему достаточно, чтобы ударить по рукам.

«Где берет он деньги?» – не раз спрашивал Андрей у своей долготерпеливой матери. «Бог знает, да только думаю, что где только не берет», – отвечала мать.

Купцы из Переяславля и из самого Киева проходили с караванами по древнему соляному тракту в Крым, пролегавшему через степи. Они ссужали деньгами. Как и торговцы в Русском. Как и евреи. У них у всех под заклад своего хутора одалживался Остап. Славный это был хутор: к нему примыкали два отличных поля – пшеницы и проса, а также, вверх по течению Днепра, участок леса, в котором Остапу принадлежала сотня ульев. «Но без тебя нам никак, – говорила сыну без обиняков седеющая мать. – Если никто не заберет хутор – и отца твоего – в твердые руки, мы потеряем все. Мне это не по силам».