Читаем Русское полностью

Эту личную вотчину он с мрачной иронией назвал опричниной, то есть вдовьей долей, землей, которая доставалась вдове после смерти мужа. Его служители получили наименование опричников. Они составили сплоченный орден вроде старинных Ливонского и Тевтонского орденов, основанных немецкими рыцарями; их отличительным знаком стали черные одежды.

Получилось государство в государстве. И государство это было полицейское. Опричников можно было судить только их собственным судом, – в сущности, они стояли над законом. В опричнину входила часть Москвы, а также Суздаль и земли к северу от Оки и к юго-западу от Москвы. Однако большая часть опричнины располагалась на севере, на огромных, поросших лесом территориях, простиравшихся над образуемой Волгой «петлей» вплоть до того далекого северного порта, где высадились английские мореплаватели. Земля заточенных в ледяном плену монастырей, мехов, огромных солончаков и богатых северных торговцев, она находилась вдали от старинных княжеских владений. Могущественные Строгановы, семейство бывших крестьян, превратившееся в династию крупных торговцев, никогда не упускавших своего шанса, немедленно ходатайствовали перед царем о включении в его личную область.

А там имели право жить только те, кто присягнул на верность Ивану. В каждом имении вершили суд царские дознаватели. Если хозяин земель был сочтен верным слугой царя, то ему дозволяли остаться; но если состоял в родстве с каким-нибудь вельможей или с одним из многочисленных княжеских семейств, его почти наверняка изгоняли из его владений и, если посчастливится, давали вместо них имение победнее, за пределами опричнины. Таким образом, опричникам можно было даровать освободившиеся вотчины в награду за службу – конечно, на правах поместья.

Городок Русское входил в опричнину. Когда царские дознаватели прибыли допрашивать молодого хозяина Русского, тот очень обрадовался.

– Я служил и служу царю, – сказал он им, – во всех войнах. Умоляю, примите меня в опричнину. Могу ли я желать большего? – А увидев, что они внесли его просьбу в свои записи, добавил: – Может быть, царь и сам меня вспомнит. Скажите ему, что он говорил со мной однажды утром, на рассвете, когда мы возвращались из Казани.

На это дознаватель мрачно улыбнулся:

– Если это так, Борис Давыдов, царь о тебе вспомнит. Царь ничего не забывает.

Затем они тщательно исследовали его родословную и его деяния. Среди его предков не было никого, кто запятнал бы себя хоть чем-то. Пусть семейство его и принадлежало к числу древних, оно не могло похвастаться связями с вельможами, а значит, не попадало под подозрение. Но была одна загвоздка.

– А как же семья твоей жены? – стали допытываться они. – У твоего тестя есть друзья в тех кругах, верность которых внушает сомнения. Что ты можешь рассказать нам о нем?

И тут Борис осознал, что судьба дает ему шанс.

– Что вы хотите знать? – тихо спросил он.

Спустя неделю Бориса призвали в Москву и после краткой беседы сообщили, что он может оставить себе имение, если будет служить царю в войске, и что он принят в опричнину.

– Царь вспомнил тебя, – сказали ему.

Вскоре после этого Елена услышала, что отец ее очень встревожен, хотя и не знала, чем именно.

Вечерело, и ветер стих, когда Борису подали ужин.

Как только он уселся, старый слуга поставил перед ним блюдо с ржаным хлебом и маленький сосудец с вином. Глядя прямо перед собой, Борис твердой рукой налил себе одну за другой три чарки и, закинув голову, осушил залпом. Елена промолчала. Ей эта привычка представлялась довольно грубой; без сомнения, он перенял ее у других опричников.

Ел он в почти полном молчании. Елена сидела напротив, отделенная от него тяжелым деревянным столом, нехотя ковыряя овощи. Казалось, ни он, ни она не решаются начать разговор, и в этом не было ничего удивительного, если вспомнить, что им надо было говорить о деле, судя по доходившим из Москвы слухам – слишком ужасном, чтобы вымолвить о нем хоть слово.

Тягостное молчание длилось. Время от времени Борис бросал на нее настороженный взгляд, словно производя в уме какие-то сложные подсчеты, частью которых она могла являться. Один раз он обратился к ней и тихо осведомился о здоровье Льва-купца. Услышав, что тот пребывает в добром здравии, Борис кивнул, но ничего не сказал. Льва теперь назначили местным сборщиком податей, а значит, он вошел в состав опричнины вместе с Борисом. Все распоряжения властей они выполняли сообща.

– Все ли хорошо у нашей дочери? – спросила она.

Девицу в начале года отдали за молодого боярина; он не жил в опричнине, но мог похвастаться скромным достатком, и Бориса вполне удовлетворяло, что семейство его сватов присягнуло на верность царю. Елена подозревала, что он рад был избавиться от дочери, которой исполнилось всего двенадцать, сбыл ее с глаз долой из родительского дома в мужнин. Хотя он всегда обращался с дочерью мягко, Елена знала, что он так и не смирился с ее существованием: в глазах Бориса она словно вытеснила того сына, о котором он мечтал.

– Она здорова и благополучна, – кратко ответил он. – Я говорил с ее свекром.