Данила, кряхтя, поднялся, побрел к ларю, в котором лежали связки стрел. «Вот и мне дело нашлось, как мальчонке-несмышленышу», – горько утешая себя, подумал он.

Ответные татарские стрелы, обмотанные чадящей паклей, все чаще залетали в бойницы. Дым ел глаза, перехватывал дыханье.

Крики татар раздавались совсем близко. Данила, любопытствуя, выглянул в бойницу и рухнул навзничь, сраженный стрелой…

Ворота затрещали и рухнули. Татары ворвались в город.

Филип Нянка стоял на крыльце воеводской избы и кричал, размахивая мечом:

– Вои, сюда! Ко мне, вои!

Но мало кто откликнулся на воеводский призыв: татары уже разбежались по улицам, вырубая кривыми саблями немногочисленных защитников Москвы. Княжич Владимир с десятком своих телохранителей да сыновья воеводы оказались возле крыльца. Недолгой была последняя схватка…

Только княжича Владимира пощадили татарские сабли. Захлестнули его петлей аркана, поволокли по истоптанному снегу к темнику, который командовал штурмом. Узнав, что перед ним сын владимирского князя, темник приказал отвести его в обоз и стеречь, как самую ценную добычу.

В городе начались пожары, которые никто не тушил. Жарким пламенем занимался дом за домом, улица за улицей, огромным костром пылала Москва. Последние татарские воины выбегали в тлеющих шубах, катались в снегу, подвывая от боли, обмазывали обожженные лица нутряным бараньим жиром.

Темник поскакал к шатру Батыя, поставленному поодаль от города, на высоком берегу речки Яузы. Батый стоял возле шеста, на конце которого развевались хвосты рыжих кобылиц. Недовольно морщась, Батый смотрел на пылающий город.

Темник соскочил с коня на расстоянии перелета стрелы, как того требовал обычай, и побежал, увязая кривыми ногами в сугробах, к ханскому шатру.

– О великий хан! Непокорные, осмелившиеся сопротивляться, мертвы! Товары руситских купцов отнесены в обоз!

– Крепким ли было кольцо облавы? – строго спросил Батый, не опуская глаз на распростертого у его ног темника. – Не ушел ли кто из города?

– Никто не ушел. Мои заставы заблаговременно переняли все дороги.

– Пусть же никто не узнает, что столь малая крепость осмелилась противостоять великому воинству! Пусть не будет ни одного пленного!

– Ни одного пленного! – послушно повторил темник…

Но свидетели мужества маленького городка Москвы все-таки остались, несмотря на грозный приказ хана. Из темного бора на другом берегу реки приступ видели московские дозорные, отрезанные от городских стен татарскими разъездами. Они видели, как летят стрелы из бойниц, как падают татарские воины, как льется со стен горящая смола, поджигая штурмовые лестницы, как долбит в ворота огромный таран, облепленный, будто черными муравьями, спешенными татарами, как беснуются сотники и тысячники, снова и снова посылая своих воинов на стены…

Горестный стон вырвался из груди последних московских ратников, когда татары ворвались в Москву. А когда над стенами поднялось пламя пожара и купола московских церквей скрылись в черных клубах дыма, дозорные гуськом, след в след, пошли через лес на север. Наверное, с их слов и записал потом летописец скорбное повествование о гибели Москвы:

«Той же зимой взяли Москву татары и воеводу убили, Филипа Нянку. А князя Владимира, сына Юрьева, взяли в плен. А людей избили от старца до младенца, и град предали огню, и монастыри и села пожгли, и много именья взяли…»

Глава 5 Каждый выбирает судьбу свою…

1

Огромная, до прозрачной голубизны выбеленная морозом луна повисла над стольным Владимиром. Ослепительно блестел снег на крышах домов. Белокаменные соборы, облитые лунным светом, казались глыбами льда.

Ветер перекатывал по торговой площади, что раскинулась возле Детинца, клочки сена и обрывки березовой коры. У Воздвиженской-на-Торгу церкви притулился сторож в огромном тулупе. Изредка, не высовывая носа из овчинного воротника, он взмахивал деревянной колотушкой. Резкий стук далеко разносился по ночному городу.

Скрипя мерзлыми сапогами, проходила городская стража. Большой владимирский воевода Петр Ослядюкович приказал дозорам ходить всю ночь.

Звон оружия и шаги ночной стражи постепенно замирали в переулках Нового города, который был отделен от торговой площади и Детинца невысоким внутренним валом.

Протяжно закричал сторож с Золотых ворот:

– Вла-ди-и-и-мир!

Ему откликнулись сторожа с Ирининых ворот, Медных, Волжских. Крики сторожей, обойдя стены, замирали на другом конце города, у Серебряных ворот, где впадала в Клязьму невеликая речка Лыбедь. Спал древний Владимир, доверившись крепости городских стен и зоркости ночной стражи…

Преподобный Митрофан, епископ Владимирский, Суздальский и Переяславский, любил тихие ночные часы, когда смолкала мирская суета и можно было без помехи размышлять о больших и малых делах. Дела двигаются мыслию, а мысль родит токмо человек, чем и отличается от тварей неразумных, бессловесных…