Читаем Русский апокалипсис полностью

— Ну и что? Сейчас бы мы уже никуда не дошли. Слишком долго нас мучили. Выдохлись. Руки висят плетьми. Ничего не соображаем. Под себя ходим. Туман в голове. Импотенты.

Я не вижу основания ставить под сомнение историческую значимость победы — для жителей нашей страны она по-прежнему священна. В течение многих лет праздник Победы объединял народ. Кроме того, даже в годы холодной войны он напоминал нам о «встрече на Эльбе». Между тем, сейчас победа разобщила не только многих людей, но и целые народы. Кто виноват в этих болезненных парадоксах?

Объявив крушение Советского Союза «крупнейшей геополитической катастрофой века», Путин сам ответил на этот вопрос. Кремль расколол историю Советского Союза, как березовое полено топором, на две половины. Он отбросил как нежизнеспособную утопию коммунистический опыт страны, но воспел имперские претензии. Произошло нечто, противоположное тому, что сделал Хрущев в середине 1950-х годов. Тогда он пожертвовал Сталиным ради Ленина. Теперь Кремль жертвует Лениным ради Сталина. В этом взрывное устройство скандала. Давайте в разных городах России ставить памятники Сталину как Победителю! Это все равно, как если бы евреи сейчас вдруг решили поставить памятник Гитлеру. Заграница стучит в забор:

— Вы зачем опять полюбили пакт Молотова-Риббентропа?

— Чего?

— Вы зачем отрицаете факт оккупации Прибалтики?

— Ничего мы не оккупировали.

— Зачем снова замалчиваете Катынь?

— Чего?

— Почему не хотите признать, что Красная Армия изнасиловала сотни тысяч женщин на освобожденных ею территориях?

— Да ну, подумаешь…

Придя домой, снимая галстук, сосед говорит жене:

— Русские совсем того…

— Мутанты.

Кремль живет в мире, которого нет. Нет Варшавского договора, нет братских компартий, которые будут аплодировать по команде его любому курсу. Вместо друзей у России есть обиженные Советским Союзом соседи, новые члены НАТО, которым приятно не бояться Кремля. Получая старые версии истории в новой русской упаковке, эти страны, потерявшие в депортациях и чистках огромное количество людей, приходят в справедливое бешенство.

— Мне как лошади цена людей вообще неинтересна, — сказала говорящая лошадь.

— Я не считаю правильным называть площадь в Варшаве именем Дудаева.

— Вот это верно, — согласилась лошадь.

— Лошадиная фамилия! Сходить к врачу. Ты как будто из рамы выпал!

Алмаз разъедает мое повествование. Я буду постепенно подавать на него в суд. Какого он цвета? Вороной! Но если Россия не откажется считать все, что было когда-то политически полезно сталинской державе, своими приоритетами, она перестанет отличать свои победы от поражений. Еще никогда Россия не была так одинока в Европе и во всем мире, как сейчас.

— Обойдемся, — заржал вороной Алмаз и посмотрел прямо перед собой холодными глазами.

Когда Горбачев умрет, у Бога возникнет проблема с его загробной пропиской. Если его отправить в рай, на Бога обидятся наши жертвы исторического аборта. Если — в ад, на Бога обидится весь остальной мир. Видимо, Горбачева придется поместить в чистилище, оправдавшись тем, что он был странным коммунистом и атеистом, подорвавшим основы коммунизма и атеизма без массового кровопролития. К тому же, в чистилище у Горбачева не будет скандалов с русскими, ибо русских в чистилище не пускают: они его отрицают. Я бы сказал: легкомысленно отрицают. Чистилище — компромисс, полезный загробному человеку, однако наши люди на компромиссы не идут.

Между тем, перестройка была временем великих компромиссов, а Горбачев — их гроссмейстером. Тогда к власти пришел человек, идеология которого сводилась к тому, что общечеловеческие ценности важнее любых других. Чтобы донести эту нехитрую, но ключевую мысль до сограждан, которые к тому времени либо вообще отучились думать, либо же мыслили, как это делала интеллигенция, от противного, Горбачев должен был сбалансировать различные интересы. Одного за другим он мастерски выбил, как в шашки, старых членов Политбюро. Он прорубил окно не только в Европу, но и в Америку. Он столкнулся с непосильной задачей помирить социализм с рыночной экономикой, идею Союза с сепаратизмом республик. Эти противоречия он тащил на своей лямке, как бурлак. Будь он более радикальным, его бы съели, более консервативным — перестройка бы не удалась. Настройка оказалась точной: он был правильным человеком на правильном месте. Ему нужно было быть наивным романтиком реформ — он им был.