Читаем Русский апокалипсис полностью

До Солерно из Рима можно добраться на поезде, но я взял машину напрокат и поехал к другу, который уже ждал меня на берегу с двумя яхтами. Почему их было две, не знаю — возможно, в глазах двоилось. Вот так двоится и моя жизнь, но, если прищурить один глаз, то ничего, можно жить. У друга было задание снимать красоты, а мне — их описывать. Когда я приехал в порт, то облегченно вздохнул. Там было столько всяких яхт, больших, почти зловещих, с американскими флагами, и совсем маленьких, что все это хозяйство отложилось в сознании как бытовое явление, подверженное девальвации: мне вдруг показалось, что у всех в мире, кроме меня, уже есть яхта, и я один опоздал к распродаже. Впрочем, эта иллюзия рассеивается, как только выходишь из порта.

Яхта в открытом море превращается в скорлупу одиночества, мотив распродажи переходит в мотив потерь, но это — если прислушиваться к себе. Перед тобой же, сказал я себе, стоит другая задача. Вот тебе море, вот тебе скалы, ты их и описывай. Однако, подумал я, какой из меня Айвазовский. Ну, море, ну, скалы… Я лучше скажу о лимонах.

На Амальфитанском побережье сногсшибательные лимоны. Их так много, что весь берег кажется чисто лимонным. Но они в камуфляже, как американский солдат в блиндаже. На них накинута маскировочная сетка, чтобы птицы не сожрали, хотя, будь я птицей, зачем мне клевать горько-кислые цитрусы? А какие там есть лимоны-уроды! Они огромны, ну прямо арбузы, и когда я привез одного такого урода в Москву, он еле-еле залез в холодильник (а у меня нормальный, большой холодильник, не то что мини-холодильник на яхте), и все были сражены, и он до сих пор там лежит, крупнопористый. Кроме того это край красных, длинных, отчаянно острых перцев — местная основа гастрономического пожара. Во рту все горит, летает, плавится, будто военные склады взрываются, и ты все это тушишь плотным и тугим, как пожарная кишка, красным вином.

Но перед тем как я принялся есть, я познакомился с командой. На моей яхте шкипером был итальянец Клаудио, которого тут же прозвали Клавкой, и я подумал: русский человек весь мир может переименовать по-своему, что, верно, является формой психического расстройства. Клавка олицетворял собой безмерное итальянское гостеприимство, но, по контракту, не он нас кормил, а мы — его, и потому ему было трудно самовыразиться, хотя в конце путешествия Клавке все-таки удалось угостить каждого из нас чашечкой кофе. На другой лодке сосредоточилась русская команда.

Хорошо, что в море нет ГАИ. Плыви как хочешь. Если бы Артюр Рембо был жив, он бы переписал свою драматическую поэму «Пьяный корабль», потому что у нашей команды есть чему поучиться поэту. Заболеть на русской яхте морской болезнью было легче, чем у Клавки — они так быстро неслись вперед, преодолевая и штиль, и шторм, что мы на сутки теряли их из вида. Красоты Италии их не волновали, а между тем красоты сгущались.

Солерно, конечно, совсем не плох, но разве его сравнишь с Амальфи? В этом городе есть такой ренессансный, похожий на стираную тельняшку собор и такой монастырский сад глобальных бесед за собором, что ради этой красоты можно все бросить: и родину, и любовь. Но не спеши, читатель, разбрасываться. Лучше сохранить итальянскую красоту в своем сердце, сделать любительские фотографии и показать их, вернувшись на родину, своей подруге-жене. Это — мудрее, надежнее.

Если с красотой Амальфи еще можно кое-как сладить, то, поднявшись на такси в экстремально живописную деревню Равелло, надо сказать себе: здесь ты попался. Может быть, это не чудо света, но уже явно его окрестности. Мраморные бюсты античного парка смотрят тебе в душу на фоне смеющегося на солнце моря (как там у Горького: «Море смеялось»?) с немым вопросом: «Кто ты? Что ты здесь, парень, делаешь?»

Я видел, как молодая французская туристка с синим рюкзачком за спиной плакала, глядя на это зрелище. Мы тоже насупились с моим другом. Почему у них там все есть: и климат, и статуи, и розы (какие там розы!), и Юлий Цезарь, и демократия, а у нас? Что у нас?

— Хорошо, что еще пускают сюда посмотреть, — сказал друг.

— Да ну, отстой! — сказал я.

— Что — отстой?

— Да всё — отстой. И Италия — отстой, и статуи — отстой…

— И наша яхта — полный отстой!

Так мы переименовали нашу морскую волшебную флейту в «Полный отстой». И нам полегчало. Найти правильное слово — ключ к продолжению жизни. Что жизнь! Она состоит из множества переживаний. От всех не отмахнешься. Но подсядь на верное русское слово — и ты спасен. Стоит ли говорить, что следующий итальянский город — Позитано — тоже был полным отстоем?

Нежные руки позитановских лодочников вынули нас из яхты, и катер, взревев на ходу, домчал нас до ближайшего ресторана на набережной. Был час обеда — священный час. Обедали все — крутили вилками и ложками спагетти с прилипшими на них дарами моря. И тут я понял, что нам не хватает народных ритуалов общепита. Мы все едим по своим норам, в разное время, разный корм — нас не объединяют морские гады на вилке.

— И все-таки мы — не отстой, — сказал я.