Читаем Русские полностью

— Он — славный парень, научный работник, — вмешался в разговор муж моей собеседницы, полный человек с курчавой шевелюрой, писатель, автор научно-популярных книг. — С ним можно выпить, поболтать о хорошеньких девочках и так далее. Но никаких серьезных разговоров. Знаете, когда встречаешь человека, сразу чуешь, наделен он даром критически подходить к действительности или нет. И неважно, кто он — колхозник, рабочий или интеллигент. Вы чувствуете, умеет он мыслить самостоятельно, или нет. А если нет, ни о чем серьезном с ним говорить нельзя.

Для большей безопасности русские держатся друг от друга на расстоянии. «Мы не желаем водить дружбу с этой толпой чужаков», — выразился напрямик один мой знакомый. Русские общаются лишь с немногими, но зато тщательно отобранными друзьями, к которым относятся с большой нежностью. Внутри своего узкого круга проявления дружеских чувств у русских столь бурны, что человек Запада находит это одновременно забавным и утомительным. Если уж русский человек перед вами раскрывается, он относится к вам как к духовному брату, а не просто как к собеседнику. Он ищет друга, перед которым мог бы раскрыть душу, поделиться с ним своими бедами, рассказать о семейных неурядицах или любовных переживаниях; друга, который помог бы облегчить тяготы жизни, поучаствовал бы в бесконечных и бесплодных философствованиях. Меня как журналиста это порой раздражало, потому что русский требует от друга полной поддержки. Он не понимает, что профессия журналиста предполагает необходимость поддерживать открытые контакты со всеми без ограничения, оставаясь при этом независимым и объективным. Выбирая друзей, русские не гоняются за внешней респектабельностью человека; они хотят, чтобы вы были союзником, единомышленником. Это справедливо и в отношении власть имущих, и диссидентов, и рядовых граждан. Дружба по-русски — это верность клану, вне которого нет друзей; и, вводя человека в этот клан или группу после тщательной оценки, они придают образовавшимся связям гораздо большее значение, чем абстрактной лояльности по отношению к системе или к партии, причем такой подход наблюдается и в высокой политике, и в личных взаимоотношениях. Они требуют от друзей и сторонников (и сами готовы к этому) такой безоговорочной преданности, которую человек Запада вряд ли может получить более чем от двух-трех человек за всю свою жизнь.

Русские обычно держат свои чувства под замком и проявляют их только перед родными или близкими друзьями, либо в исключительных случаях. Однако я обнаружил, что достаточно любого толчка — серьезной неприятности, или удачной шутки, или какого-то поступка, или присутствия ребенка, или личной симпатии, — чтобы заставить русского раскрыться, и тогда, даже при первой встрече, даже нового знакомого, он может одарить ощущением близости и причастности к его переживаниям, угадав в нем брата по духу, а тем более, если этот поток дружеских чувств можно подкрепить рюмкой-другой водки. Именно в силу такой прямоты русского характера, такого стихийного стремления раскрыться американцы считают русских близкими им по темпераменту в гораздо большей степени, чем французов с их сложным характером или сдержанных англичан и немцев. Имея в виду эту способность раскрываться, русские говорят о своем народе, что у него широкая душа, и гордятся своим умением вести душевный разговор.

В этом проявляется и другая общенациональная черта русских — слезливая сентиментальность. Великие страдания, выпавшие на долю русского народа, не только закалили его, превратив в нацию стоиков, но и сделали его нацией неисправимых романтиков. Всему миру известны стоицизм и флегматичный фатализм русских, так точно выраженный словцом «ничего», которое буквально означает следующее: «Подумаешь, чего ты волнуешься, ты тут ничего поделать не можешь, ну, так не морочь мне голову». Это словечко выражает безропотное терпение, безразличие, тщетность любых усилий, отказ от личной ответственности. Но тому, кто становится объектом наплевательского отношения, которое также содержится в этом «ничего», приходится несладко. Вам могут причинить неприятности и при этом вряд ли даже извинятся. Редактор одной американской газеты собирался как-то лететь из Москвы в Лондон; он встал в пять утра, проделал длинный путь до аэропорта и, как оказалось, только для того, чтобы узнать, что он не сможет улететь в тот день, который был обозначен на билете, а только на следующий. В указанный день по расписанию вообще не было такого рейса; билет был выписан неправильно. Никаких других подходящих рейсов в течение ближайших 24 часов не было, и редактор не успевал на назначенную в Лондоне встречу. «Ничего», — было ему ответом.