Читаем Русские полностью

«Я знаю одну семью, — рассказывала она, — отец был бедным рабочим, без всякой квалификации, почти неграмотный. Его жена тоже была простая женщина. У них было одиннадцать детей. Отец работал на фабрике, семья жила в общежитии — просто в бараке. Все ютились в одной очень большой комнате, разделенной занавеской, за которой стояли кровати. Спали посменно. Так было во время войны. А после войны наступило не менее тяжелое время. Мать умерла сразу же после рождения последнего ребенка. Теперь все дети выросли, сыновья женились, дочери вышли замуж, у самих есть дети. Это и сейчас рабочие семьи, но живут они гораздо лучше, чем их родители. Каждый имеет теперь отдельную квартиру. Маленькую — однокомнатную или двухкомнатную, но с удобствами: кухонная плита, холодильник. У одного даже есть машина. Теперь вместо одиннадцати детей семья состоит из 40–45 человек, считая всех внуков. На время летнего отпуска получают через профсоюзы льготные путевки. Работают на разных предприятиях — один на пищевом, другой на электростанции, третий на Автозаводе имени Лихачева, другие — на других заводах. Все они понимают, насколько лучше их теперешняя жизнь, чем в голодные военные и послевоенные годы. А что бывает еще лучше — они просто не знают. Они думают, что у них есть все и что этим они обязаны своей тяжелой работе и советскому строю. Другого-то они ничего не видели. Конечно, они меньше интересуются политикой, чем интересовались люди в первые послереволюционные годы. Тогда, вспоминается, мы жили в голоде и холоде, но мы строили социализм и были готовы терпеть все это, сколько понадобится. Однако через 15–20 лет мы убедились, что не так-то он и хорош, наш социализм. А в 1937 году наступил сталинский террор, и стало совсем ужасно. Но в наши дни люди об этом не думают. Они думают только о том, насколько их жизнь стала лучше». После мрачных военных и сталинских лет эта женщина понимала и одобряла новый материализм, но многие другие старые большевики сокрушались и негодовали на новые буржуазные настроения.

В печати тоже иногда звучат предостерегающие нотки по поводу разрушения спартанского социалистического идеализма под влиянием духа приобретательства. «Односторонняя ориентация в сторону удовлетворения потребительского спроса, особенно, если это не сопровождается необходимым идейным воспитанием, чревата опасностью распространения таких социальных «болезней», как индивидуализм, эгоизм и алчность», — писал в начале 1975 г. журнал «Плановая экономика» — библия плановиков.

Но это лишь арьергардная вылазка. Ведь сам Леонид Брежнев задал тон на 70-е годы, когда после беспорядков в Польше в декабре 1970 г. он рекомендовал пятилетний план, учитывающий интересы потребителя и обеспечивающий «насыщение рынка товарами широкого потребления». Правда, пока мы жили в Москве, бурного наводнения товаров не произошло, но уровень жизни повысился в такой мере, что потребители, которыми так долго пренебрегали, почувствовали, что для них наступили самые лучшие годы после большевистской революции.

В Москве одним из моих первых впечатлений было то, что люди одеты лучше, чем я ожидал. Я не заметил ни особенно модной, ни особенно элегантной одежды. Мы приехали осенью, и одежда была мрачных, почти погребальных тонов, но я обратил внимание, что для уличной толпы характерна респектабельность пролетарского толка. Хотя москвичи и не одеты по последней моде, они все же проявляют какой-то мелкобуржуазный инстинкт соблюдения приличий. Они избегают носить нарочито неряшливую одежду, например, поношенные линялые джинсы, которые так любят многие горожане на Западе. Женская одежда незамысловата, а на мужчинах — простые, но добротные на вид костюмы, хотя порой и неглаженые; в парках я видел студенток в мини-юбках и в высоких пластиковых сапогах обычно диковатого розового или кричаще-красного цвета. Тогда я еще не мог как следует понять, в какой мере москвичи лучше обеспечены, чем остальное население, хотя слышал, что в Москву стекается все самое лучшее. Впоследствии я понял: как бы официально ни критиковался американский буржуазный материализм, образ жизни американского среднего класса и есть воплощение стремлений все большего и большего числа русских. Так было почти всюду, особенно в городах. Люди хотят иметь собственную квартиру, побольше модной одежды, модерной музыки, хотят иметь телевизор и другие бытовые приборы, а особо удачливые — собственную машину.