Читаем Русские полностью

Американский врач всемирно известной еврейской больницы Маунт Синай в Нью-Йорке рассказывал мне, что собирающиеся рожать жены советских представителей в ООН иногда стремятся попасть именно в эту больницу, чтобы роды принимал старый доктор — эмигрант из России. И хотя у этих женщин чисто русские фамилии, некоторые потихоньку просят его: «Не сделаете ли вы обрезание ребенку?», а когда он соглашается, следует полный тайного смысла вопрос: «Может быть, можно устроить так, чтобы обрезание было произведено на восьмой день?» Поскольку это точно соответствует еврейским традициям, врач расценивает такие просьбы как косвенное подтверждение того, что в некоторых из подобных случаев он имеет дело со скрытыми евреями, долгие годы выдававшими себя за русских и только таким способом сумевших достичь доверия и определенного положения на внешнеполитической службе или в КГБ.

Дух и характер советских евреев нелегко понять и потому, что по мере смены нескольких «поколений» уезжающих, менялся дух и характер самого движения за выезд. Была первая волна, состоявшая из убежденных сионистов и религиозных евреев, которые возглавили это движение в период его формирования 1968–1970 гг. Ко времени моего прибытия в Москву, в августе 1971 г., они уже покинули страну или находились в заключении. И хотя по-прежнему уезжало много религиозных евреев (которых особенно много было в Грузии, славящейся своей религиозной терпимостью), руководство движением в Москве взяли на себя евреи другого толка. Мне было странно узнать, что никакой тяги к религии у них нет. Активисты и лидеры движения были абсолютно светскими людьми. По субботам у московской синагоги собиралось много молодежи. Еврейские юноши и девушки обменивались последними слухами о перипетиях движения за выезд или по праздникам, например, в Симхат Тора, веселились до глубокой ночи, танцуя и распевая песни еврейской диаспоры вроде «Хава Нагила». Однако очень немногие из этих молодых людей (а может быть, ни один из них) прошли Бар-мицву[92] и чувствовали себя свободно в ермолках и талитах[93]. Почти никто из них не понимал идиш или иврит. Для них еврейство было генетическим фактором, вопросом наследия, обостренным отрицательными явлениями русской жизни, и никак не было связано с тяготением к еврейской религии, с ощущением своей принадлежности к еврейству.

Роман Рутман, невысокий, спокойный, выдержанный человек средних лет, по профессии математик, рассказывал мне незадолго до своего отъезда в Израиль в 1973 г., что он воспитывался в семье коммунистов и получил представление об иудаизме способом «от противного», т. е. читая между строк написанное в атеистических брошюрах, клеймящих религию. Ребенком он никогда не был в синагоге или церкви. «В те времена (годы сталинизма) достать библию было почти невозможно, рассказывал Рутман. — Когда мне было около 20 лет, я почувствовал нечто вроде морального вакуума. Я бы не назвал это тягой к религии, но было чувство, что что-то упускаю в жизни. Я читал антирелигиозную литературу, чтобы разузнать что-нибудь из библии. В одной брошюре, например, я вычитал что-то о потопе, а в другой — о Ное и объединял прочитанное». Когда я познакомился с ним, Рутман довольно регулярно посещал синагогу, но не для молитв, а для того, чтобы встречаться там с другими активистами. И только почти накануне отъезда в Израиль раввин все же уговорил его, как поделился со мной Рутман, надеть талит. «Я нашел библию прекрасной, — говорил Рутман. — Это — настоящая поэзия, совершенно очаровательная». Он начал изучать иудаизм и преподавать его сыну.

В своем тесном сближении с религией Рутман представлял исключение среди московских евреев — активистов борьбы за выезд, но в других отношениях он был их типичным представителем, а я встречал многих из них: Володю Слепака, Михаила Агурского, Володю Козловского, Александра Гольдфарба и других, имена которых я предпочитаю не называть, чтобы не навлечь неприятностей на их родственников. Все это были люди из семей, принадлежащих к советскому истэблишменту. Подобно Рутману, многие из них были сыновьями преданных членов партии, воспитанными в традициях атеистического государства. Их обращение к еврейской активности часто представляло собой личный акт бунта против системы или собственных родителей и было столь же драматично, как протест против войны во Вьетнаме молодых американцев, презрительно отвергавших образ жизни и благополучие верхушки среднего класса, к которой принадлежали их преуспевающие родители.