Читаем Русские полностью

Положение Сахарова в настоящее время крайне сложно. В августе 1973 г., когда против него разразилась буря официально инспирированных обвинений, он отдыхал на Черноморском побережье. Жена Сахарова рассказывала мне, что они лежали на пляже возле Сочи, когда услышали по транзистору поток обвинений против «ренегата» — ученого, который продал свою душу Западу (без упоминания о его роли в создании советской водородной бомбы). Группы отдыхающих вокруг них принялись осуждать нелояльность Сахарова и его предполагаемую оппозицию разрядке, а он лежал рядом, никем не узнанный. Жена Сахарова хотела сразу же уйти, но он задержал ее, подошел к одной из групп и, выслушав, как они ругали его, спросил, знает ли кто-нибудь из них Сахарова или читал ли, что он писал. Никто из этих людей не имел об этом понятия. И несмотря на обычный скептицизм в отношении советской пропаганды по другим вопросам, они приняли за чистую монету все, что говорилось о Сахарове. Спокойно, не называя себя, Сахаров сказал, что, может быть, стоило бы сначала узнать, что в действительности говорил Сахаров, так как «может быть, у него, несмотря на все хорошие намерения». Жена не могла больше этого вынести и утащила его с пляжа, боясь расправы, если люди его узнают.

Пропагандистская кампания против Сахарова закончилась внезапно, 9 сентября, после протестов Вилли Брандта, австрийского канцлера Бруно Крайского, шведского министра иностранных дел Кристера Бикмана и телеграммы, направленной советской Академии Наук Филиппом Гандлером, председателем американской Академии Наук: «Преследование или арест Сахарова. — предупреждал Гандлер, — тяжело повлияют на отношения между научными организациями Соединенных Штатов и Советского Союза и могут сорвать предпринимаемые нами в последнее время усилия, направленные на расширение обмена и сотрудничества».

Это задело чувствительную струну. Кремль, несомненно, понял, что плата за продолжение кампании против Сахарова до ее «логического» завершения становится слишком высокой. Таким образом вмешательство Запада предотвратило возможный арест Сахарова (которого допрашивали и предупреждали заместитель генерального прокурора СССР и чины КГБ) или помещение его в психиатрическую больницу, либо исключение из советской Академии Наук, что партийное руководство отчаянно пыталось организовать закулисным путем.

Это была победа Запада, но Пиррова победа, потому что Кремль все же сумел нанести ущерб влиянию Сахарова в его естественной среде — советском научном мире. Сахаров оказался в изоляции и был деморализован. Как говорили мне московские ученые, его первый меморандум о мирном сосуществовании (1968 г.) читали десятки тысяч ученых, но лишь очень немногие были знакомы с каким-либо из его основных последующих заявлений, значительно более острых. Я слышал об этом не только от московских, но и от многих других ученых, в том числе от новосибирского физика и кишиневского биолога. Пропагандистская кампания в прессе, обвиняющая Сахарова в стремлении сорвать разрядку, как и распускаемые слухи о том, что он «не совсем в себе», сделали свое дело.

Как говорил мне один ученый-медик в конце 1974 г., «уважение к Сахарову за последние пару лет уменьшилось. Люди считают его эксцентричным, странным, эмоциональным, непредсказуемым, словом, слегка не в себе». Узнавши, что я лично знаком с Сахаровым, он дотошно расспрашивал меня, выглядит ли Сахаров, как психически нормальный человек, и что он собой представляет. Этот ученый готов был симпатизировать Сахарову, но его сдерживала осторожность. Его отношение напомнило мне удачное замечание Лидии Чуковской, столь мало понятное иностранцам и столь глубоко раскрывающее, что на самом деле представляет собой жизнь советского общества: «Звуконепроницаемая стена, которую так методически и злокозненно воздвигают власти между создателями духовных ценностей и теми, для которых эти ценности создавались, стала выше и прочнее».

Власти оказывали настойчивое давление на интеллектуалов, заставляя их присоединиться к одному из двух лагерей: либо к явным диссидентам, что означало подвергаться преследованиям и стать парией в социальном смысле, либо сотрудничать с властями, осуществляющими репрессии. Это, по мнению Валентина Турчина, было одной из главных целей правительства в его стремлении привлечь как можно больше известных деятелей науки, литературы и вообще интеллигенции к коллективному осуждению Сахарова и Солженицына. Турчин аргументировал свое мнение так: правительство добивается этого потому, что, подписав коллективное осуждение, люди чувствуют себя морально скомпрометированными и настолько виновными, что независимо от их личных взглядов они и в дальнейшем будут сотрудничать с властями в осуждении всех нонконформистов.