Читаем Русские полностью

Может быть, этот пример — крайность, однако множество неопубликованных социологических исследований, попавших на глаза западным исследователям, как и свидетельства самих молодых людей, говорят о том, что идеологический уровень советской молодежи весьма низок. «Я не знаю никого, кто вступил бы в комсомол из идеологических побуждений, — сказала очень хорошенькая молоденькая блондинка, которая несколько лет назад была комсомольским секретарем одного провинциального завода. — В школе я была идеалисткой, но сейчас изменилась. С комсомолом у меня ассоциируется несколько самых неприятных воспоминаний». И она засыпала меня рассказами об обязательных комсомольских поручениях и субботниках, явку на которые она должна была обеспечить. «Единственный вид работы по призыву комсомола, который нравится молодежи, — это участие в строительных бригадах, где ребята зарабатывают большие деньги, и в агитбригадах, потому что со своими песнями мы имеем возможность побывать в разных уголках страны. Таким способом можно совершать бесплатные путешествия по всей стране». Некоторые говорили, что они рассматривают комсомольский билет как лучший, а иногда и единственный для молодого человека, пропуск за границу — в Польшу, Восточную Германию, а изредка даже на Запад. Есть и такие, которые говорят о поездке на работу в колхозы, как о приятном компанейском мероприятии. Однако совершенно очевидно, что в целом безразличное отношение молодежи к «общественной жизни» весьма далеко от ситуации, характерной для первых послереволюционных лет, когда «строительство социализма» было кличем, объединявшем советскую молодежь.

Цинизм? Да, безусловно. Бунт? Нет. По мировым стандартам, советская молодежь на редкость покорна. Предположения многих западных наблюдателей о том, что ферменты политического брожения и диссидентская контркультура неизбежно вырастают из увлечения «рок»-музыкой, джинсами, длинными волосами и бородами, для России совершенно неосновательны. Правда, для некоторых молодых людей, особенно из провинции с ее узким мышлением, длинные волосы — это уже какой-то символ личного протеста. У детей элиты подражание Западу означает иногда отказ от постоянной озабоченности их родителей своей карьерой, стремления к политической власти. Но в больших городах, особенно среди образованной верхушки среднего класса, импорт «поп»-культуры с Запада стал настолько широко распространенным и власть предержащие стали к нему настолько терпимы, что это явление потеряло всякое политическое содержание и остроту.

«На Западе джинсы — символ протеста. — заметил Александр Гольдфарб, задумчивый молодой еврей, научный работник, выходец из хорошей семьи, — но у нас они — символ обеспеченной жизни. Если же вы считаете, что джинсы входят в число примет, символизирующих противодействие авторитету родителей или властей, то вы абсолютно не правы. У вас (американцев) все это происходило органически. Джинсы стали популярны среди западной молодежи, недовольной войной во Вьетнаме или образом жизни родителей. Они стали символом бедности, бедности напоказ, ведь американская молодежь сочла, что выглядеть бедным — высший шик. Но здесь эволюция происходила иначе. Джинсы и «поп»-культура пришли к нам извне. У нас джинсы свидетельствуют не о бедности, а об обеспеченности, о богатстве. Именно поэтому цены на них вздувают на черном рынке больше, чем на другие товары. Допустим, новые джинсы в Америке стоят десять рублей, а хорошие шерстяные брюки — двадцать пять. Но у нас вы можете услышать, что кто-то заплатил 75–80 рублей (100–106 долларов) за пару джинсов и 200 рублей (267 долларов) за джинсовый костюм и, может быть, всего 15–20 рублей (20–26 долларов) за брюки, сшитые из гораздо лучшего материала. Джинсы имеют свою, «снобистскую ценность».

Александр помолчал, чтобы я успел обдумать услышанное. Мы сидели у него на кухне, пили очень горячий крепкий русский чай и жевали твердый сыр. Он отпил глоток и стал рассказывать мне об интересной встрече, доказывающей, что между приверженностью к западной «поп»-культуре и политикой очень мало общего. Александр — молодой человек с сонным взглядом и густой черной бородой, облаченный в мятый, видавший виды джинсовый костюм, делавший его похожим скорее на выходца из лагеря Беркли, чем на бывшего научного сотрудника одного из самых знаменитых советских научно-исследовательских институтов. Он был активным диссидентом, было ему немногим меньше тридцати и он принимал активное участие в борьбе евреев за выезд в Израиль, в чем ему долго отказывали власти (в конце концов, он получил разрешение на выезд — в 1975 г., уже после того, как я покинул Москву). Будучи сыном крупного ученого, Александр имел возможность сталкиваться с представителями высших слоев советского общества.