И мы теперь не одни: _о_н_и_ окружают нас, и мысли их, очень разные и чужие, сливаются в мощный поток, превращаясь в единую мысль. И эта мысль ощупывает меня, пронизывает, проникает во все мои тайны. Пускай! Я этого и хотела. Прочтите меня, узнайте меня, поймите меня!

— Поймите нас, — сказал во мне Ортан. — Мы завершились, и вместе мы человек. Теперь вы сможете знать, что это такое.

— Ты нарушил Закон, — сказала Общая Память.

— Это сделали вы, — твердо ответил Ортан. — Вы впустили нас в Мир Живых, не защитив, и мы никак не могли его не нарушить. Я открыт, — сказал он, — и вы знаете все мои мысли. Непредотвращение — это тоже поступок.

И Общая Память сказала:

— Да. Это наш поступок, и мы отвечаем.

— Ты можешь спрашивать, — сказала Общая Память. — То, что ты сделал не благо, но поступок уже совершен.

— Мой вопрос — это мы. Какое место нам отведено в мире?

— Ты — один из нас, — сказала Общая Память. — Теперь мы знаем, что люди могут войти.

И я увидела: люди, прекрасные и нагие, бродят по миру вместе с Гварами, и ужас пронзил меня. Нет! Я этого не хочу!

— Видите? — сказал Ортан. — Мы — другие. Даже мне мало того, что есть. Я искал, метался, уходил в Хаос. Теперь я знаю, зачем. Мне мало знать, мне хочется узнавать.

И снова картинка: не Остров, а острова, и легкие лодки, скользящие между ними. Нас будет немного — ровно столько, чтобы жить без тревог и делать то, чего ждет от нас Общая Память.

Но это глупо, думаю я. Мы только сменим клетку на клетку. Не так уж важно, нужна ли тебе свобода — гораздо важнее, есть она или нет. Мне нравятся лорны, но мы — то не лорны — так просто нас не приручишь…

И странная тяжесть — словно перед грозой, словно на нас сейчас обрушится небо… Мне страшно? Страшно! Но Ортан спокоен, он внутри и вокруг меня, он твердый, будто скала, и теплый, как камень, нагретый солнцем.

Он говорит:

— Вы начали изменение, не зная, к чему оно приведет. Вы знали всех, кого включили в себя до сих пор, но нас вы знать не могли. Мы слишком недавно пришли в этот мир, и среди нас пока мало таких, что открыты для мысли.

Он говорит:

— Мы пришли затем, чтобы вы могли нас узнать. Узнайте нас, пока изменение обратимо. Я люблю Сообитание — и боюсь за него. Я человек — и боюсь за людей. Я не вижу пути, который может нас слить.

— Ты — только Живущий, Наори, — сказала Общая Память, — и разум твой беспокоен и тороплив. Закон неизменен, — сказала Общая Память, — в Сообитании каждый должен жить так, как ему хорошо. Вы нужны Сообитанию, сказала она, — мозг ваш велик и может нести в себе Общую Память.

— А если, когда Общее ляжет на нас, мы исказим его?

— Груз Общей Памяти непомерен для ныне живущих. Двадцать поколений и они перестанут жить. Они будут носителями, а не Живущими. Не бойтесь, сказала Она мне и ему, потому что мы больше не вместе: он и я, а между нами преграда. — Если вы будете счастливы, Мир не будет испорчен. Чего ты хочешь? — спросила Она меня, и я молчу: я не знаю! Так много я хочу! Любить, быть любимой, родить ребенка, обойти весь мир, все увидеть и все узнать, измениться — и при этом остаться собой…

— Строй, — говорит Она мне. — Делай так, как было бы хорошо, как ты хочешь для людей.

Увлекательная игра? Хорошо, я хочу построить город.

— Нет, — говорит Она. — В городе слишком много людей. Все не смогут жить так, как им хорошо.

И тогда я придумываю деревни. Нарядные домики, зеленеющие поля, корабли, бороздящие гладь океана…

Но корабль пристал к берегу, люди весело сходят на землю, рубят деревья, строят дома, раздирают плугами почву. И каждый удар топора, каждый нажим лемеха — это отчаянный крик боли. Уничтожение, убийство, распад…

— Видишь, — говорит Она мне с участием, — ты не знаешь, что хорошо. Ты не можешь знать, — говорит мне Общая Память, — ты неправильно выросло, бедное существо. Только тот, кто выращен в радости, знает, что ему хорошо. Как мы можем сейчас решать? — говорит мне Общая Память. — Нужно несколько правильных поколений, чтобы люди узнали, что для них хорошо. Иди, говорит Она мне, — пробуй жить, как тебе хорошо, Наори поможет тебе избежать опасных ошибок.

И — Ортану:

— Ты можешь привести тех людей на Остров. Общее вас защитит.

И теперь между нами нет преграды; я бросаюсь к Ортану — в беспокойство, в тепло, в защиту, я сливаюсь с ним, и небо… над нами огромное синее жгучее небо, и море перед глазами, слепящая синева, в потеках ряби, в белых жалящих бликах.

И дрожь запоздалого страха, и слезы…

Но Элура решительно вытерла слезы ладонью, улыбнулась Ортану и спросила:

— Ортан, а если у нас будет ребенок?

— Будет, — сказал он. — Сразу после Больших дождей.

— Слушай, а, может быть, мы еще успеем взглянуть, что за морем?

ОДИН ИЗ МНОГИХ НА ДОРОГАХ ТЬМЫ…

_{Повесть}