Он крался к поляне, как зверь, ногами видя каждый корень. Усталости как ни бывало, — снова стали зорки глаза и упруго тело. Только внутри пустота. Ни страха, ни надежды. Ничего. Совсем ничего.

Красный отблеск по веткам, он опять остановился, осторожно перехватил ребенка, освобождая руку. И тут проклятый младенец заорал. Он испуганно зажал ему рот, но ребенок все бился, выгибаясь дугой, и он невольно удивился тому, сколько силы в этом крохотном тельце.

— Эй, кто там? — окликнул от костра женский голос. — Иди, не бойся!

Он опять взял младенца двумя руками и вышел на свет. Их было человек десять — несколько женщин с детьми и старик, большой и седоусый. Рядом с ним прикорнули двое белоголовых мальчишек. Они не проснулись, хоть младенец орал, как боевая труба.

Женщины и старик молча глядели на вооруженного человека с ребенком на руках, и ни страха, ни удивленья не было в их опустевших от горя лицах.

Он стоял перед ними с орущим младенцем на руках, и все тот же вопрос, тот же трижды распроклятый вопрос чудился ему в их глазах: как ты это допустил? Как ты посмел это допустить?

— Дай, — не поднимаясь, сказала одна из женщин, и он молча протянул ей ребенка. Она положила малыша на колени, равнодушно расстегнула платье и дала младенцу грудь. Мальчик захлебнулся криком, захлюпал, зачмокал.

Молчание черной стеной сдавило костер, он вдруг почувствовал, что у него подгибаются колени, и тяжело сел. Старик протянул кусок хлеба; он взял, надкусил — и вдруг уснул, словно занавеску задернули.

А потом он проснулся от какой — то смутной холодной тревоги. Костер погас, серый свет сочился между ветвями. Женщины спали; на широкой юбке самой молодой уютно посапывал перепеленатый младенец. А старика не было, и мальчишек тоже.

Тревога не отставала, тусклым неуютным комом сидела в груди.

«Пора, — подумал он. — Весь день впереди, и до границы рукой подать. Хорошо бы до полудня миновать Альберн… дальше полегче будет».

И не шевельнулся. Сидел, пока старик не возник из чаши. Дед был настоящий лесовик — просочился между веток, как клок тумана. Куда же это он мальчишек дел?

— Беда, господин, — сказал старик. — О н и.

— Где? Сколько?

Старик пожал плечами. Помолчал и сказал нехотя:

— Много. За речкой. — Опять помолчал. — Я, господин, малость по — ихнему разумею. Тоже воевал. Смолоду. Ищут кого — то.

— Вот оно что.

Он сам удивился своему спокойствию. Значит, Риуз. Больше никто не знал. Еще один «верный» друг!

— Найдут?

Старик опять пожал плечами.

Глупый вопрос. Если их направили на след, то уже проводников дали. Я не из тех, кого безопасно предавать.

— Успеем уйти?

— Они не успеют.

Старик поглядел на женщин, и он тоже послушно повернул голову. Та, что кормила ребенка, проснулась. Села, зевнула, подняла руки к волосам. Ребенок скатился с подола на траву, но не проснулся. Он зачем — то торопливо взял малыша на руки.

«Уходить, — думал он. — Черта с два они меня поймают! А эти? Несколько женщин и старик, который уже не может воевать… если залечь у Сухого лога… там есть такое местечко за валуном… не скоро выковырят… Все успеют уйти. Глупости! Я им нужен, только я… не пойдут дальше…»

«Не дури! — сказал он себе. — Это Вальфару было можно. Нет, и ему нельзя. Несколько человек — и вся страна? Военный союз с Тиррином. Тысячи отчаянных, вечно голодных горцев… проклятая страна!.. но они уйдут… Тиррину нужны мы — маленькая живая страна между ним и империей. Это только я могу сделать. Я один, вот в чем подлость. Смирись. Наступи на душу. Есть долг. Только долг. Черт с ним, пойду напрямик к Альберну. Не посмеют через границу…»

Старик молча глядел на него. Ни гнева, ни надежды не было в этом взгляде, только бесконечное древнее терпение. Он был готов. Давно и ко всему. А младенец спал. Хмурил во сне свои реденькие брови, и на круглом подбородочке блестела струйка слюны.

Он протянул ребенка женщине, встал, стащил с плеча тяжелое кремневое ружье и пошел навстречу врагам…

Душно было в забитой приборами комнате, серый предутренний свет висел в окне. Владимир Аркадьевич открыл глаза, как — то удивленно огляделся и медленно потащил с головы тяжелый шлем. Встал, потянулся, подошел к креслу и долго глядел на спящего. Странное было у него лицо: радостное? смущенное? испуганное? И еще что — то в глазах… может быть, зависть?

— Ну вот, — сказал он, наконец. — Дождался. Человек, а? Старый я осел! — Он тихонько засмеялся, и все лишнее ушло с лица, как — то сразу оно ожило, помолодело, и даже серые тени бессонной ночи уже не старили его. А второго варианта он все — таки не вытянул… даже приятно… человек!

Усмехнулся и принялся торопливо снимать датчики и сматывать провода. Кончил, убрал за кресло шлем, достал из шкафчика ампулу с нашатырем, обломил кончик и сунул ее под нос Борису Николаевичу.

Борис Николаевич чихнул и открыл глаза. Испуганно огляделся — и вспомнил.

— А аппаратура у вас импортная, надо полагать?

СТАЯ

_{Рассказ}

Будильник задребезжал, и женщина шевельнулась. Она повернулась на спину, не открывая глаз, и мужчина чуть отодвинулся, выпуская ее.