Читаем Рука Москвы полностью

Рука Москвы

Виктор Владимирович Левашов , Андрей Таманцев , Леонид Владимирович Шебаршин , Михаил Климовицкий

«Как давно это было, Карл Вольдемар, как давно. Кажется, только вчера, а на самом деле — давно-давно. Где-то там, между лесотундрой и тундрой.

Сколько у меня было жен, Карл Вольдемар? Три или четыре? Три с половиной. Они не приживались. Им некуда было пустить корни. На выжженной напалмом земле ничего не может расти.

А сколько у меня было любовниц? Много. Любовниц у меня было много. Не меньше десяти».

Я тащусь! За всю-то жизнь?!

«Что остается от жизни, Карл Вольдемар Пятый?

Время, потраченное на быт, вычеркивается. Время, потраченное на сон, вычеркивается. Время, потраченное на карьеру, тоже вычеркивается.

А что остается?

Остаются летние сумерки над Тоомпарком. Чайки на тихой воде. Остается скамейка на берегу и мальчик на ней. В вельветовой курточке с обтрепанными обшлагами и в парусиновых туфлях, начищенных зубным порошком. Курточка ему маловата, руки торчат из рукавов. Его это мучит. Только что по аллее ушла тоненькая еврейская девушка. Гражданка Агния Штейн. Ускользнула, как солнечная тень в листве. И ему кажется, что он умер.

Да, Карл Вольдемар, он умер. Но не тогда, нет. Он умер через год, когда он проводил ее на маяк и у начала мола она поцеловала его. Она поцеловала его в лоб. Как покойника.

Он умер. Дальше жил уже совсем другой человек. Потом он умирал еще много раз. И скоро умрет совсем.

Остается время, потраченное на любовь.

Ты жил ровно столько, сколько любил».

А вот это правильно. Под этим я подпишусь.

«Вздор. Все вздор. Нет любви. Нет Бога. Нет ничего. Есть только изъеденное временем тело. Есть только лестница в спальню, которая с каждым годом становится все круче и круче. Однажды у меня не хватит сил подняться по ней. Я скачусь по ступенькам на коврик, и меня сметут метелкой, как пыль. Вот это и остается: пыль.

Я уже ничего не могу остановить. Ничего. Все свершится. Все. Я всего-навсего инструмент в руках судьбы. Так я и скажу на Страшном суде.

Знаешь ли ты, Карл Вольдемар, что такое Страшный суд?

Страшный суд — это бессонница».

Звонят в дверь.

«Ну, Карл Вольдемар? Пари остается в силе? Ты говоришь: Томас Ребане. Я говорю: Генрих Вайно.

Кто там? Назовите, пожалуйста, свое имя.

Мы оба ошиблись, Карл Вольдемар. Оба. Ничья.

Входите, господин Янсен».

Серж, про погоду и все вступления я пропущу. Мюйр предлагает ему свою фирменную настойку, Янсен отказывается. И зря. Настойка у него классная. Кожица грецких орехов на спирту. Только пить ее нужно из наперсточков. А не из фужера, как я. Но я же не знал, что она на спирту. Он сказал: крепкий напиток. А я подумал, что в его возрасте для него все крепкое.

Перейти на страницу: