Читаем Рука Кассандры полностью

Я начал третий круг, думая на этот раз не о потере веса, а присматривая местечко, где бы можно было попробовать вскарабкаться вверх. Дважды я вползал на растрескавшиеся плиты. Ужом пробирался через какие-то скомканные решетки, но оба раза упирался в вертикально торчавшие то ли плиты, то ли стены. Я уже готов был сдаться, когда обнаружил длинную трубу, соединявшую плиту, на которую, похоже, я мог сравнительно легко взобраться, и какую-то площадку. Можно было, разумеется, вообразить, что я смогу пройти по этой трубе. Но только вообразить, не более. Я знал, что не смогу удержать на ней равновесия, тем более что между плитой и площадкой зиял пугавший своей чернотой провал.

Я описал третий круг и снова остановился возле трубы. Я никогда не боялся высоты, даже когда совсем малышом любил лазать на чердак, и отец называл меня диким котенком. Но одно дело — высота, другое — умение сохранять равновесие. Я проработал в цирке не один день и все равно не уставал поражаться канатоходцам. Они казались мне существами высшего порядка. Я мог еще понять — теоретически! — канатоходца, идущего по проволоке с тяжелым першем в руках. Но артист, выбегавший на проволоку без всякого перша, вообще без каких бы то ни было предметов в руках, которые помогали бы сохранять равновесие, артист, не только идущий, но бегущий на проволоке, танцующий, да что танцующий, крутящий на ней сальто, — такие артисты вызывали во мне священный трепет.

Я взобрался на плиту и взялся за трубу. А может быть, это была вовсе не труба, а толстый стержень. Это не имело ровным счетом никакого значения, потому что ничто на свете не могло меня заставить попытаться пройти по ней или по нему. Проще было сразу броситься в провал.

И вдруг кто-то подсунул в мою память яркий слайд: симпатичный меховой зверек свисает с ветки, обхватив ее передними и задними лапками. Кажется, это ленивец, он же лемур. Прелестно, но я, к сожалению, не ленивец. Но что мешает мне вот Так же ухватиться за трубу руками и ногами и добраться до заветной площадки? Тем более что провал был неширок — метров десять, не более.

Все так, и все же не хотелось мне ползти по трубе, не хотелось ощущать под спиной темный провал. Но и сдаваться тоже не хотелось. Я стоял около трубы и поймал себя на подозрительной любознательности: то я начинал рассматривать материалы плиты, царапал ее ногтем, то полировал трубу ладонью, заблестит ли, то оглядывался вокруг. Еще чуть-чуть, и я бы начал заинтересованно пересчитывать свои пальцы, все ли на месте. Все, что угодно, но только не ползти по трубе.

Я разозлился. Всю жизнь я воюю с собой. И всю жизнь большей частью проигрываю.

— Все, хватит! Хва-тит! — заорал я во весь голос.

— А-тит! — ответило эхо.

Быстренько, чтобы не передумать, я ухватился за трубу руками и ногами. Висеть было вовсе не трудно. В небе сияли все те же вечные оранжевые облака, подбитые по краям золотом, прямо королевская мантия, а не облака. Я начал ползти. Все же, что ни говори, правы умные люди, утверждающие, что нет победы слаще, чем над собой.

Если посмотреть со стороны, я выглядел, наверное, довольно забавно: солидный человек, единственный представитель далекой планеты Земля на Элинии, осторожно переставляет руки и ноги, медленно ползет по трубе, прищурив глаза от яркого света. Хорошо еще, что меня не видят мои верные Чапа и Путти, они бы потеряли дар, если не речи, то лая. Хозяин — источник мудрости, благ и предмет обожествленного поклонения, ползет где-то наверху, как муха на потолке.

Я хотел было повернуть голову, чтобы посмотреть, далеко ли еще до площадки, но ничего не увидел. И вдруг сердце прыгнуло и застряло где-то в горле, закупорив его. Труба, на которой я висел, медленно прогибалась. Я начал судорожно перебирать руками и ногами, но труба прогибалась еще быстрее. Беззвучно, плавно, неотвратимо. Еще мгновение — и я уже оказался в провале. Я ничего не мог сделать. Я был совершенно беспомощен. Стены провала уходили вверх, словно я опускался на лифте. Сейчас труба не выдержит, еще мгновение — движение стен резко ускорится — я рухну вниз. Вздор, вздор, будто в последние мгновения жизни проживаешь ее всю заново. Вся моя жизнь сосредоточилась в трубе, к которой я был прикован мертвой хваткой, в оранжевых облаках, которые виднелись теперь над головой в узкой рамке провала, в полумрака, который все уплотнялся и уплотнялся, пока вокруг не стало почти совсем темно.