Девушка вышла из комнаты. После озноба Руфь почувствовала страшный жар. Она подошла к окну, отворила его и вдохнула свежий вечерний воздух. Под окном рос, наполняя воздух благоуханием, шиповник, и его восхитительный аромат напомнил ей родной дом. Запахи возбуждают память сильнее, чем вещи или звуки. Глазам Руфи тотчас представился маленький садик под окном материнской комнаты и старик, который смотрел на нее, опираясь на палку, — это было всего три часа тому назад.

«Добрый старик Томас! Он и Мери, конечно, примут меня. Они тем сильнее полюбят меня, что я всеми отвергнута. А может быть, мистер Беллингам и не долго проездит? Он будет знать, где меня найти, если я останусь в Милхэм-Грэндже? О, не лучше ли мне отправиться к ним? Слишком ли это его расстроит? Нет, я не могу огорчать его, он был так добр ко мне. Но все-таки я думаю, что лучше сходить к ним и попросить у них совета. Он за мной придет туда, и тогда я переговорю о том, что мне делать, с лучшими моими друзьями — с моими единственными друзьями».

Она надела шляпку и открыла дверь. Но тут взгляд ее упал на плотную фигуру хозяина, курившего трубку, сидя на пороге. Руфь вспомнила о чашке чая, которую только что выпила. За чай нужно заплатить, а у нее нет денег. Руфь испугалась, что хозяин не выпустит ее. Ей пришло в голову оставить записку мистеру Беллингаму с просьбой заплатить долг и известием о том, куда она направилась. Ей, как ребенку, все затруднения представлялись одинаково важными: пройти мимо расположившегося в дверях хозяина и объясниться с ним, насколько это требовалось, казалось ей столь же непреодолимым препятствием, как и положение во сто раз более серьезное. Написав карандашом записочку, она выглянула из дверей, чтобы посмотреть, свободен ли выход. Но хозяин по-прежнему сидел на пороге, покуривая трубку и пристально глядя в сумрак, сгущавшийся все больше и больше. Клубы табачного дыма врывались в дом с крыльца, и у Руфи снова заболела голова. Силы оставили ее. Она чувствовала отупение и апатию и не могла действовать. Теперь Руфь решила попросить мистера Беллингама отвезти ее вместо Лондона в Милхэм-Грэндж и отдать на попечение ее скромных друзей. Она воображала, по своему простодушию, что он исполнит эту просьбу тотчас же, как только она поделится с ним своими соображениями.

Вдруг она вздрогнула. К дверям подкатил экипаж. Руфь прижала руку к бьющемуся сердцу и постаралась вслушаться, несмотря на то что голова ее трещала. Она расслышала голос мистера Беллингама: он говорил с хозяином, но что — не разобрала, расслышав только звон монет. Еще через мгновение мистер Беллингам вошел в комнату и взял Руфь за руку, чтобы отвести к карете.

— О сэр, проводите меня в Милхэм-Грэндж, — попросила она, пытаясь освободить руку. — Старый Томас даст мне у себя приют.

— Хорошо-хорошо, моя милая, мы поговорим об этом в карете. Ты послушаешься голоса разума. Если тебе хочется в Милхэм-Грэндж, так надо же садиться в карету, — сказал он торопливо.

Кроткая и послушная от природы, Руфь не привыкла противиться чьим-либо желаниям и была слишком доверчива и невинна, чтобы заподозрить дурное.

Руфь села в карету, и они направились в Лондон.

ГЛАВА V

В Северном Уэльсе

Июнь 18… года был чудный, но с июля зарядили дожди. Началось самое скучное время для путешественников и туристов, которые целыми днями подправляли написанные на природе этюды, воевали с мухами и перечитывали в двадцатый раз взятые с собой книги. В гостинице маленькой деревушки в Северном Уэльсе в это бесконечно длинное июльское утро из всех номеров то и дело приходили требования на старый, вышедший пять дней тому назад номер «Таймс». Окрестные долины были покрыты густым холодным туманом, который поднимался все выше и выше и наконец накрыл всю деревушку своим белым густым покрывалом, так что из окон решительно ничего не было видно. Туристам лучше было бы оставаться «дома с милыми детками» — так, казалось, думали те, кто провел все утро у окна, от всей души желая, чтобы хоть какое-нибудь приключение рассеяло давящую их скуку. Бедной гостиничной кухарке выпало немало хлопот с обедом, который спрашивал то один, то другой постоялец, желавший сократить таким образом утро. Даже деревенские ребята сидели по своим углам, а если какой-нибудь смельчак и решался высунуть нос туда, где соблазнительно поблескивали грязь и лужи, то скоро сердитая мать отправляла его пинком назад в комнату.

Было только четыре часа пополудни, но многим постояльцам казалось, что уже около шести или семи, — так медленно тянулось время. Тут к гостинице подъехала валлийская повозка, запряженная парой бойких лошадей. У всех окон мигом появились зрители. Кожаный верх, покрывавший повозку, откинулся, и из нее выпрыгнул джентльмен. Затем он заботливо помог вылезти закутанной с головы до ног леди и провел ее в гостиницу, хотя хозяйка объявила, что у нее нет ни одной лишней комнаты.