Андрей Пионтковский

Россия в составе Чечни

Мы всегда строили свои Города Солнца на месиве человеческих тел

Часть I

Среди авторов, анализирующих феномен Бирюлево с чисто правозащитных безупречно политкорректных позиций, выделяется своей принципиальностью, железной логикой аргументов, яркостью и образностью формулировок наш соотечественник доктор юридических наук Мурад Мусаев. Кстати, очень уважаемый в научных кругах доктор и блестящий адвокат.

На первом процессе убийц Анны Политковской именно благодаря его высокому профессиональному искусству ему удалось отмазать двух из братьев Махмудовых Сегодня на втором процессе, где на скамье подсудимых сидит и третий Махмудов (непосредственный убийца Анны – прим. автора). Мусаев снова демонстрирует виртуозный уровень риторики и софистики. Неоднократно он высказывался по обстоятельствам дела и вне рамок судебных процессов. Чувствуется, что защита убийц Политковской для господина Мусаева не просто рутинная профессиональная работа, а некая осознаваемая им высокая миссия.

A как же презумпция невиновности, могут меня спросить. Презумпция невиновности всего лишь юридически гарантирует, что если Мусаев еще раз в ходе процесса отмажет Махмудовых, то они выйдут из зала суда свободными людьми, обладающими всеми гражданскими правами, и останутся в этом статусе до конца своих дней.

Что не изменит уже свершившиеся прошлое – выстрел в подъезде 7 октября 2006 года. Махмудовы – убийцы Анны Политковской. И это не только мое оценочное суждение. Полагаю, что интеллектуал Мурад Мусаев, прекрасно знакомый с доказательствами, представленными обвинением, не испытывает наедине с собой ни малейшего сомнения в виновности своих подзащитных.

Будут ли формально осуждены убийцы Политковской, в конце концов, второстепенно. Гораздо важнее для всех нас – русских и чеченцев – другой, на самом деле фундаментальный вопрос – а каково отношение чеченского общества, чеченского этноса к Политковской и к ее убийцам.

Анна Политковская была святая. Мне почти всегда было мучительно тяжело читать Анну. Ее строки были наполнены невыносимой человеческой болью, страданием разрываемых тел и душ жертв, которым не суждено было умереть легкой и достойной смертью.

Им, умершим в аду, Анна возвращала сочувствие и достоинство после смерти. Я всегда задавал себе вопрос, а каково это было не читать, а писать, пропуская всю эту боль через свое сердце, потому что только так можно было писать о том, о чем писала Анна.

Она не идеализировала и не романтизировала чеченское сопротивление. Она писала об их мерзавцах так же, как и о наших. В этой войне она всегда была на одной стороне – на стороне жертв.

Спускаясь в ад, она ежедневно брала на себя те муки, которые мы заслуживали своей трусостью, бессердечием, равнодушием, невозможностью воспринимать чужую боль. Правда, которую она приносила, не нужна была нам, ее соотечественникам.

Но она была прежде всего русским писателем и так же, как и другой русский писатель, свидетель и участник все той же русско-чеченской войны, только проходившей полтора века назад, своим сочувствием к чеченцам Анна спасала честь русских.

В одном интервью после убийства Политковской я позволил себе предположить, что в восстановленном Грозном, так же как в Иерусалиме, будет своя аллея праведников – тех русских, кто пытался остановить преступную войну. И место Анны там. Я не представлял тогда, насколько я ошибался.

Попробую объяснить, в чем. Начнем с рутинного "военного репортажа" "Независимой газеты", последовательно и горячо поддерживавшей и Путина, и военную операцию в Чечне:

"Бойня в Комсомольском продолжалась три недели. По селу наносились удары мыслимым и немыслимым оружием. Работала артиллерия всех калибров, танковые пушки и системы залпового огня не знали передышки, использовались ракеты "земля-земля", вертолеты и бомбардировщики сбрасывали свой смертельный груз круглые сутки…

В отдельных подвалах было сплошное месиво из человеческих тел. Иногда приходилось собирать трупы по частям.

У многих отрезаны уши. Над кладбищем стоит смрад. Со всей республики приезжают родители, жены, близкие в поисках пропавших без вести. Мать, узнавшая своего сына по родимому пятну на плече, обнимает труп, у которого вместо лица одно месиво. Как ни странно, плача на кладбище нет. Стоит какая-то гнетущая тишина, хотя здесь постоянно находятся несколько сотен человек. Уже четыре ряда могил вытянулись метров на сто..". ("Независимая газета", 13 апреля 2000 года).

"Как ни странно, плача на кладбище нет". Запомним эти слова. О чем-то подобном уже писал русский офицер после очередной "зачистки", может быть, того же села (только оно тогда не называлось Комсомольское) лет 150 назад:

"Старики хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти.