Мужчины из маленьких местечек возле Лондона, в том числе и неженатые, имеют редкую возможность видеть красавиц на театральных подмостках, зато все эти мелкие служащие, называемые «белыми воротничками», хотя бы раз в году, на рождественские праздники, посещают представления пантомимы. Для пантомимы отбираются особенные исполнительницы. Они должны олицетворять лесного царя Англии, разбойника Робин Гуда, любимого народного героя. Эту роль всегда играет женщина. И при этом непременно самой привлекательной внешности. В зал вместе с детьми на такие представления набиваются поэтому папаши, дядюшки и дедушки. Актриса, играющая Робин Гуда, появляется на сцене с голыми по самые бедра ногами, ее полуобнаженная грудь в средневековом шелковом корсаже подобна спелым плодам в корзине. Превыше всего публика ценит вид этих красавиц сзади. Бедные мужчины, им не доставались подобные женщины, и, разглядывая актрис, изображенных на открытках, они с вожделением причмокивают языком: «Вот это сучка!» «What a bitch!» На самом деле под этой их грубостью скрывается восторг. Таким образом они выражают восхищение красотой и прелестью, столь редко встречающейся в их жизни. Такая женщина стоит того, чтобы по ней сходили с ума, ради нее совершали безумства. Однако вслух ей, разумеется, ничего подобного не говорили, поэтому иностранка не подозревала о том, как к ней относится мужская половина Милл-Хилла.

Ее никто не понимал, с мужем она говорила по-французски и на каком-то неведомом языке. Иной раз казалось, что между ними происходит бурная размолвка, и тогда прохожие спешили поскорее пройти мимо, хотя для Англии супружеские ссоры дело привычное.

— Помните, Надя, того гвардейского офицера в холле отеля «Park Len», жена влепила ему две увесистые пощечины на глазах у всего света, а он стоял неподвижный и совершенно красный?

Это бормочет тот голос, который вплетается в наше повествование.

Если бы прохожие могли разобрать, что отвечает эта женщина в дверях, они бы сейчас же осознали, что супруги не ссорятся, а речь идет о бачках, о воде, о зиме и о любви. А поскольку сочинителям романов доступны все языки, я вам расскажу о том, чего не могли знать обитатели Милл-Хилла.

Подойдя к своему дому в этой зимней тишине, иностранец опускал бачки на снег, чтобы немного отдохнуть. Отдышаться. Дорога была скользкой, и всякий мужчина, если ему перевалило за пятьдесят, должен был почувствовать это. Он начинал размахивать руками, как моряк, телеграфирующий с корабля на корабль. С помощью азбуки Морзе.

В тот вечер жена крикнула ему по-русски со слезами в голосе:

— Я не могу больше видеть, как вы мучаетесь. Это так страшно! Эта зима никогда не кончится. И мы никогда больше не вернемся в Париж, никогда. Никогда не вырвемся из этого курятника. Это конец! Бросьте эти проклятые бачки. Я же вижу, как вам тяжело!

Остановившись, словно для того, чтобы услышать этот голос, эти фразы, которые уже слышал не раз, он стоял, посмеиваясь, над своими бачками, веселый и бодрый, каким его никогда еще не видели жители Милл-Хилла.

И начал уговаривать свою жену, словно ребенка:

— Шоша! Все это пустяки. Вовсе мне не тяжело, как вам кажется. Утрите ваши слезки, чтоб не показываться людям в таком виде. Смотрите, другие тоже ходят за водой, да еще и несут при этом больше — и в бидонах, и в кувшинах. Жизнь всегда была такой, просто мы этого не знали. А теперь знаем. Внезапно нас застигла беда. Еще и постарше меня ходят на станцию за водой. И дети ходят. Мне это ничуть не тяжело.

— Вы никогда не признаетесь! Вам будет плохо!

В ответ на это мужчина громче смеется.

— Почему это мне будет плохо — именно мне? Когда столько людей в Милл-Хилле носят бачки с водой, да еще и потяжелее, чем мои. А сколько водоносов в целом мире, вы можете вообразить? И в Лондоне их полно, а раньше было еще больше. Вспомните табличку, которая висела напротив отеля «Park Len», где мы жили, когда сюда приехали. Какой-то лорд распорядился прибить ее к стене. На этом углу водоносы могли остановиться и передохнуть. Стоя. Точно старики на скамейке.

Тут он подхватил свои бачки, словно желая показать, что роль водоноса вовсе не обременительна для него, и внес их в дом.

ПОХОРОНЕННЫЕ ЗАЖИВО

Все следующие дни, в сумерках, начинал падать снег. Вид из их окошка на побеленные просторы напоминал Россию. Их похоронили заживо. Под вечер, напившись теплого чая, поев хлеба с маргарином и погрев руки на теплых чашках, они ложились в постель и лежали там неподвижно, точно покойники в гробу. Теперь и объятия их были не так часты, как раньше.

Но этот покой и тишина в их доме не могли длиться вечно. Надя, жаждавшая любви в этой их беспросветной жизни, начала замечать, что муж к ней охладел. А вдруг его тянет к другой женщине или это старость подступает? Она замечала и другое — муж снова стал думать о самоубийстве.