Читаем Ром полностью

«Государство оказалось вынуждено возвратить свой товар в гораздо более короткие сроки, чем планировало, поскольку произошло великое событие — Перемирие и поскольку мы по-прежнему должны были выполнять приказ о реквизиции от 10 октября 1918 года, и Интендантской службе пришлось сказать министру: когда вы реквизировали запасы рома, на моих складах его было хоть залейся… Министр снабжения, приняв во внимание жалобы Интендантской службы и складов, не счел себя обязанным придерживаться строгих сроков поставок в одиннадцать месяцев. Он раньше поставил товар…»

Объяснения звучали убедительно: господа Симьян и Кастеллан не находили возражений.

Они упорствовали. И вот стало слышно, как зазвенел теперь голос Жана Гальмо:

«…В тот миг я с тревогой подумал о доме, в котором прожил пятнадцать лет и встал на ноги. Я так боролся, так мучился в этом климате, одном из самых скверных во всем мире. И я чувствовал, что за этими нападками, целью которых был я, стояла некая таинственная сила, и махинации, подоплека коих была мне неизвестна, тем не менее грозили обрушить это здание, построенное мною таким тяжким трудом. Можете ли вы, господа, представить себе, сколько труда и борьбы требуется, чтобы построить такое колониальное хозяйство, какое создал я? Я совсем недавно уехал из колоний и плохо знал политический мир и мир деловой. Вы говорите мне: «…тут был факт коррупции, вы попытались подкупить службы Министерства снабжения». Но как? Каким образом? Да как я мог подкупить службы, поставившие меня в такое критическое, отчаянное положение, в каком я тогда оказался? Я тут что-то не понимаю… Господин де Кастеман, в тот самый момент, когда министр снабжения, господин Боре, оказался замешан в подобном же деле как якобы мой сообщник, в начале мая 1919 года, когда он наложил арест на продажу рома Интендантской службой, чтобы дать мне возможность спекулятивно взвинтить цены, в тот самый момент господин Боре подал жалобу, сразу же застопорившую мою деятельность. В первый раз в жизни, господин де Кастеман, мне, на деле всего-то обыкновенному работяге, клянусь вам, с чистыми руками, пришлось в кабинете судебного следователя отбиваться от обвинения, суть которого я не понимал, которое ни на чем не было основано и ничем не было доказано. И в тот миг я самой лютой ненавистью возненавидел этого господина, из которого намеревались сделать моего сообщника, ибо он привел меня к разорению и замарал мое доброе имя…»

Голос этого человека, глухой, резкий, разрывает непривычную тишину полукруглого зала заседаний.