Читаем Роксолана полностью

Сулейман был спокоен и равнодушен. Знал, что войско должно сражаться, умирать, побеждать. Иначе разленится, погрязнет в пороках, пьянстве и разврате, развесит уши на сладкие голоса ложных пророков и бунтовщиков, станет орудием голодной толпы, начнет вмешиваться в государственные дела. Войско должно шагать по земле, завоевывать землю, преодолевать просторы и все это для него, для султана. Сидел ли он в Стамбуле, в Топкапы, или на берегу Савы или Дуная, тут ли, у стен Родоса, Сулейман видел лишь бесконечно большую землю и одного себя на ней. Родился и рос с мыслью, что будет единственным властителем, без соперников. Скитания по земле, которые он претерпел в детстве, вызвали подсознательную алчность: захватить всю землю только для себя. С этого начал он свое султанство, в этом стремился сравняться со своими великими предшественниками, а то и превзойти их. Внезапная дикая страсть к маленькой рабыне-роксоланке обрушилась на него, как камень, придавила и подавила, он стонал, корчился, вырывался, а высвободиться не мог, — напротив, словно бы даже с охотой покорялся этому сладостному бремени. Пошел с войском сюда, на Родос, оставив Хуррем, потому что хотел доказать всем (а может, прежде всего самому себе), что ничего не случилось, что он не изменился, что и впредь остается великим продолжателем дела Фатиха и своего отца Селима Явуза, покорителем мира, борцом за веру, воителем благочестия и закона. Теперь сидел под стенами Родоса, а в нем звучали слова Хуррем, и он мучился, что не может ответить ей так, как хотел бы, для этого он должен был видеть ее здесь, рядом с собой, или же самому быть там, возле нее. Войско билось о стены, разбивалось о них, как штормовая волна, кровавые брызги разлетались вокруг, достигая и султана, и ему казалось порой, что его навес от солнца становится уже не зеленым, а кроваво-красным. Бостанджи отодвигали его дальше, но это не помогало. Гибли тысячи. Ангелы отворяли их душам райские врата. Был убит главный топчи-баша. Погиб янычарский ага. Султан ежедневно созывал диван, осыпал милостями отважных, одарял кафтанами, расшитыми золотом. Раздаривал дырлики[66]. Потом позвал Ибрагима и в сопровождении охраны блестящих всадников поехал осматривать античные руины острова. На острове побывали финикийцы, греки, персы, был великий Искандер, византийцы, христиане, все оставляли по себе следы, и все стало добычей времени, руинами, свалкой — только ветры, море и белые облака и ничего больше. Меланхолия султана еще углубилась от созерцания остатков древнего акрополя Линдос на другом конце острова. Голые берега, желтоватый дикий камень, гавань, окруженная выложенной из тесаного камня стеной, рельеф корабля на стене, как высокорогий турецкий полумесяц. Несколько белых мраморных колонн, бесконечные ступеньки, ведущие из гавани словно бы к самому небу, широкие, пустынные, — воплощение простора и пустоты, неуловимой и непокоренной. Не напоминает ли это простор, который он жаждет одолеть и который на самом деле никем не может быть одоленным так же, как и женщина? Завоевываешь камни, а не простор и не души людские. Может ли он сказать, что завоевал душу Хуррем? Тело ее подчинил, оплодотворил семенем Османов, а душу? И что он знает об этой маленькой загадочной девочке из далеких степей Украины?

— Слишком много гибнет исламских воинов, — мрачно сказал султан Ибрагиму.

— А разве они не затем родились, чтобы умирать? — беззаботно ответил грек.

— Слишком много гибнет, — упрямо повторил султан.

Наконец пушки разбили круглую башню святого Николая, самую крепкую и самую большую в твердыне, в пролом кинулись янычары, но на их пути встали плечом к плечу рыцари в черных, до колен, плащах, с белыми крестами на груди, с широкими мечами в руках, а впереди — седоголовый Иль-Адан, которого не брали ни меч, ни пуля, и янычары были отброшены, а ночью пролом был завален камнями, и твердыня снова стояла, словно бы даже еще неприступнее.

Не помогло и то, что султан одаривал своих визирей на диване золотыми кафтанами. Не помогли завывания военных имамов: «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха… пока они не дадут откупа своей рукой, будучи униженными».

Не помогали поощрения башей: «Захваченные камни и земля достанутся падишаху, а кровь и добро победителям».