Читаем Роксолана полностью

Лишь изредка автор, не надеясь получить нужный документ, шел по пути логического воссоздания, но и тут стремился подкреплять свои построения фактами, которые окружали бы его и поддерживали так же, как каменные контрфорсы поддерживают здания готического собора. Это можно было бы проиллюстрировать на примере главы «Днепр». Об экспедиции дьяка Ржевского по Днепру известно из русских летописей, писали о ней все историки, начиная от Карамзина и Соловьева, но нигде не найдем объяснений возникновения этой необычной экспедиции и почти не знаем обстоятельных подробностей. Есть неопределенное упоминание о пленном, который «выбежал из Крыма» и сказал о возможном нападении крымчаков, хотя это не могло бы стать причиной для снаряжения столь крупного похода. Хронологически экспедиция Ржевского совпадает именно с теми смутными временами, когда в Турции вспыхнуло восстание Лжемустафы, когда борьба за султанский престол была в разгаре, когда Сулейман так изнурил свое государство, что вынужден был заключить мир с персидским шахом и отступить с пустыми руками после чуть ли не трехлетней войны. Наверное, охваченная отчаянием Роксолана именно в это время снова и снова посылала своего поверенного Гасан-агу (фигура невыдуманная, потому что она названа в письмах Роксоланы) к польскому королю, подговаривая того ударить по крымскому вассалу султана. Вполне вероятно, что, зная нерешительность Зигмунта-Августа, Роксолана могла велеть Гасану в случае неудачи у короля обратиться к молодому и воинственному московскому царю Ивану Васильевичу, который к тому времени уже завоевал Казанское царство и намеревался сделать то же самое с Астраханью. Из исторических источников известно, что римские папы, начиная уже с XV столетия, налаживают тесные дипломатические взаимоотношения с Москвой, пытаясь использовать могучих московских князей в своей незатихающей войне с османской Турцией. Флорентийский собор, брак Софии Палеолог с Иваном III — вот те шаги (пусть и неудачные), которые предпринимало папство в этом направлении еще в XV столетии.

В XVI столетии значение Московии как политической силы выросло невероятно. «Изумленная Европа, — писал Маркс, — в начале царствования Ивана едва замечавшая существование Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была поражена внезапным появлением на ее восточных границах огромного государства». (Цитирую по изданию: Академия наук СССР. Институт всеобщей истории. Средние века. Сборник. Выпуск 34-й. М., «Наука», 1971, с. 206–207.)

Папа Лев X пытался договориться с русским правительством о церковной унии и совместной борьбе с турками. Хотя ему это не удалось, папа Климент VII продолжает политику привлечения Москвы на свою сторону. Известно с тех времен большое письмо астронома и теолога Альберта Питтиуса, писавшего под псевдонимом Кампензе, — это фактически первая политическая брошюра о Московском государстве. Интерес к Московии был столь велик, что по заказу архиепископа Казенского итальянец Паоло Джовио делает описание Московской земли со слов Дмитрия Герасимова, посла Василия III к папе Клименту VII. Вся первая половина XVI столетия — это нарастание интереса католического мира к своему возможному союзнику в борьбе против нечестивых, о чем свидетельствуют довольно известные посольства в Москву Сигизмунда Герберштейна, а также его прославленные «Записки о Московских делах», точно так же как «Трактат о двух Сарматиях» Матвея Миховского (Краков, 1517, 1521).

Нужно ли доказывать, что в своих поисках силы, которая могла бы выступить против султана, Роксолана, прекрасно знавшая политическую расстановку, тоже могла бы, в конце концов, обратить свой взгляд на далекую Московию, в особенности если учесть, что там жили единокровные братья ее несчастного народа? Тайный посол турецкой султанши мог быть именно нужным толчком для снаряжения экспедиции Ржевского, ибо без этого толчка мы не найдем для нее никакого достоверного объяснения. Историки и не пробовали найти эти объяснения, потому что им не хватало документов. Романист имеет право пойти по пути предположения. Литература тем и привлекательна, что в ней может быть свобода творчества. В ней все можно домыслить. Кроме психологии.

Я не могу сказать, что написал слишком много исторических романов, зато могу со всей ответственностью утверждать, что исписал уже довольно много бумаги на эти книги…

И что же?

Главное в литературе — написать. Но написать так, чтобы люди прочли, объединить людские сердца, заставить их содрогнуться. Ибо если нет этого содрогания человеческого сердца, нет и литературы, кто бы и что бы там ни говорил. Время можно потрясти на какой-то короткий миг, но покорить, заставить склоняться перед фальшивыми ценностями никогда не удавалось и не удастся никому.