Читаем Роксолана полностью

Может, все изменилось бы к лучшему, если бы удалось убрать этого зловещего Соколлу, но он словно бы владел звериным предчувствием опасности и каждый раз ускользал от западни, которую готовили для него. Спасся даже во время заговора Роксоланы. Ахмед-паша послал тогда своих людей, чтобы привели Соколлу к нему и по дороге убили за непослушание, ибо напрасно было надеяться, чтобы тот шел к садразаму как овечка. Но Соколлу в столице не нашли. Вместе с шах-заде Селимом он отправился на ловы неизвестно куда. Поехал на охоту в то время, когда султан лежал почти мертв! На это способен был только Селим, а Соколлу даже не попытался отговорить его. Как бы там ни было, но случилось. Соколлу уцелел, а султан, узнав о поступке Селима, похвалил сына за то, что своевременно бежал от заговорщиков, чтобы не встревать в это богопротивное дело, и с тех пор еще более настойчиво выказывал свое расположение к нему, не замечая развращенности и растления своего наследника.

Роксолане казалось, что только душа Баязида, единственного из ее сыновей, не поддавалась растлению ни властью, ни страстями, ни наслаждениями, ни жадностью. Почему же не замечал и не мог понять этого султан?

Даже теперь, когда над империей нависла угроза от бунтовщика, провозгласившего себя султанским сыном Мустафой, и когда именно Баязид кинулся спасать трон, а Селим продолжал пьянствовать в летнем дворце на Босфоре, Сулейман не изменил своего отношения к сыновьям.

Старая хазнедар-уста как-то сказала султанше, что для гарема куплена у адмирала Пияли-паши молодая невольница.

— Разве я не велела не покупать людей! — сурово взглянула на нее Роксолана.

— Мы просили Пияли-пашу, чтобы он подарил девушку, но капудан-паша уперся. Привез ее только для гарема его величества, но непременно за золото, ибо то, что куплено, всегда ценится выше, девушка же стоит того она одарена неземной красотой.

— Ты смеешь говорить это мне?

Роксолана никогда не кичилась своей красотой, никогда не принуждала восторгаться своими женскими достоинствами, ибо все принадлежало только ей, но ведь в этих дворцах царило неписаное правило: не восхвалять при султанше других женщин, — почему же оно должно нарушаться именно при ней?

— Ты расхваливаешь красоту какой-то девчушки? — повторила Хуррем.

— Ваше величество, — склонилась в поклоне старая турчанка, — это создание принадлежит к числу чудес, на которые способен только всемогущий аллах.

— Она мусульманка?

— Да, она приняла истинную веру. В гареме ее прозвали Нурбана.

— Значит, эта властительница мира родилась не в царстве аллаха?

— Аллах всемогущ и вездесущ.

— Поэтому вы поскорее и нарекли ее владычицей мира?

— Ваше величество, кизляр-ага хочет показать ее падишаху.

— Хорошо. Покажешь ее мне.

Когда Нурбану привели к ней, Роксолана невольно подняла руку к глазам. Девушка ослепляла своей неземной красотой, своим невиданной нежности лицом, огромными синими глазами, каким-то сиянием, излучавшимся от нее, будто таинственный зодиакальный свет.

Еще больше поражена была Роксолана, когда узнала о жизни этой шестнадцатилетней девушки. Она была марранкой, из Испании, принадлежала к народу, который подвергался гонениям в течение многих веков. Остатки марранов изгнал Филипп, а тех, кто не хотел покидать своего жилища, хватала в свои немилосердные руки инквизиция. Родители Нурбаны вместе с несколькими сотнями семей таких же изгнанников осели на Сицилии, но местные фанатики прогнали их оттуда. На стареньком паруснике несчастные поплыли на восток, надеясь спастись — о диво! — во владениях султана Сулеймана. Но на море их взяли в рабство венецианцы и продали на Мальте. Оттуда хозяева повезли их во Францию, но по дороге ужасная буря вдребезги разбила корабль, и все марраны нашли свою смерть на морском дне. Нурбана, единственная из всех, чудом спаслась, ухватившись за обломок корабля. Потерявшую сознание, ее выловили турецкие корсары и, пораженные ее красотой, привезли в Стамбул.

Роксолана держала девушку в гареме два года. Учила ее языку, пению и танцам, обхождению — готовила для Баязида. Через несколько месяцев после того, как привез он в Стамбул тело Джихангира, показала ему Нурбану. Но Баязид лишь посмеялся над материнским восторгом.

— Это не для меня!

— Но почему же?

— Слишком красивая. Будто и не настоящая. Будто нарисованная гяуром. Такой нужны рабы, а я люблю свободу.

Роксолана попыталась уговорить его, а сама торжествовала в душе: и тут он оказался настоящим ее сыном, не поклонялся красивой внешности, сразу проникал в сущность, а что можно увидеть в этой ослепляющей девушке, кроме порабощения ее красотой!

Но теперь, как думала султанша, и наступил подходящий момент отдать наконец Нурбану одному из ее сыновей, но не Баязиду, а Селиму — пусть вперит свой взор в эту невиданную красоту и забудет обо всем на свете. Может, хоть тогда султан поймет, кому следует передать трон и наследство.