— Я действительно говорила об этом. — Ее голос дрожал. — Все так мрачно, а вокруг одна смерть… смерть! Может быть, в монастыре я снова обрету душевный покой.

— И счастье? — тихо спросил рыцарь.

Эльфрида горько усмехнулась.

— Я никогда больше не буду счастливой, со счастьем покончено, но, надеюсь, покой обрести я сумею.

— Да неужели? — Рауль скрестил на груди руки, сжигая девушку взглядом, в котором она не увидела теперь ни доброты, ни жалости. Ни того, ни другого не было и в душе его. Но он знал одно: это его женщина и она не признает его права на нее. Учтивость и благородство, которые отличали его до сих пор, внезапно куда-то исчезли, вытесненные более глубоким и простым чувством.

— Отрекись же от своей любви, Эльфрида! — призывал он. — Смелей! Если ты меня не любишь, то, конечно, можешь сказать это вслух!

Поникшая, она стояла перед рыцарем, по щекам ее катились слезы, но он был неумолим. Госпожа Гита хотела было обнять племянницу, но его рука грубо оттолкнула ее.

— Держитесь от нее подальше! — предостерег он.

Эльфрида взмолилась:

— Имей же хоть каплю жалости, Рауль! Я так страдала. Ах, ты не должен быть сейчас так со мной жесток! — Она робко прикоснулась к его руке, но он не собирался уступать.

— Нет у меня жалости, есть одна любовь, а она пересиливает жалость. Пусть Эдгар мертв, но жизнь продолжается и где-то рядом наше счастье. Ты хочешь отринуть его от себя, заточившись в монастыре? А знаешь, у меня есть документ, передающий мне права на земли Марвелла как твоему суженому; но если я твой враг и ты утверждаешь, что не любишь меня, то я порву его и между нами все будет кончено, потому что хоть я и мог бы взять тебя насильно, но не сделаю этого. Мне не нужна невеста, которая выходит замуж против своей воли.

Раскрасневшаяся госпожа Гита горела возмущением.

— Скажи ему, что ты ненавидишь всех нормандцев! Ответь же, Эльфрида!

— Не могу, это неправда. — Девушка нервно сжала руки. — Я никогда не осмелюсь сказать это.

— Ты боишься? — спросил Рауль. — Или просто любишь по крайней мере одного нормандца?

Эльфрида не отвечала. Он коротко усмехнулся и отвернулся от нее.

— Понимаю, ты не решаешься это подтвердить, но и не осмеливаешься подойти ко мне. Значит, прощай, я ухожу.

Она кажется, совсем перестала понимать, что происходит.

— Ты уходишь? Бросаешь меня?

— Успокойся, ведь ты не любишь меня, потому и лица моего больше не увидишь. — Ответ звучал решительно.

— Как приятно это слышать! — провозгласила госпожа Гита.

— Рауль! Стой!

Возглас был очень тихим, но остановил уходящего. Рыцарь оглянулся.

— В чем дело, Эльфрида?

— Не оставляй меня! — жалобно умоляла она. — Я потеряла всех, кроме тебя. Ах, Рауль, будь добр ко мне! Только будь добр!

— Эльфрида, ты выйдешь за меня замуж?

Она внимательно посмотрела на него и поняла, что он никогда не отступит. Если она не ответит, то любимый уйдет, допустить такое было невозможно.

— Я выйду за тебя, — беспомощно ответила девушка. — Сделаю все, что пожелаешь. Только не уходи!

Рауль протянул руки к любимой:

— Приди в мои объятия, душа моя, я никогда не покину тебя!

— Эльфрида, ты не сделаешь этого! — завопила госпожа Гита. — Ты что, девочка, с ума сошла?

Казалось, она не слышала слов тетки. Ведь Рауль сказал: «Приди в мои объятия, душа моя», и в его глазах сияла прежняя, милая сердцу улыбка, которая утоляла ее печаль, как целительный бальзам. Эльфрида подошла к Раулю, и ни тетка, ни священник уже не могли остановить ее. Руки влюбленных соединились над лежащей между ними могильной плитой. Какое-то время они так и стояли, глядя на надгробный камень, а потом Эльфрида перешагнула через него и упала в объятия Рауля. Она глубоко вздохнула, а он поднял ее, прижал к груди и вынес из плохо освещенной часовни во двор, где ярко светило солнце.

Эпилог

(1066)

Саксонская эпитафия

В Лондоне шел снег, тонкие сосульки свисали с крыш. В аббатстве было так холодно, что люди плотнее кутались в мантии и пытались дыханием согреть свои онемевшие пальцы. Руки архиепископа Йоркского слегка дрожали, он волновался и вел службу тихим, неверным голосом, думая о том, что герцог отказался от Стиганда, архиепископа Кентерберийского. А потом вдруг, по мере того как близилось завершение торжественной церемонии, вспомнил Гарольда, которого Стиганд короновал в аббатстве менее года назад. Теперь все настолько изменилось, что казалось, это происходило в какой-то другой жизни, но архиепископ не мог позабыть, как свет весеннего солнца сиял на золотых кудрях Гарольда. «Как странно, — думал он, — теперь возлагать корону Англии на темноголового Вильгельма».