Людям вокруг казалось, что он двужильный. А на самом деле переходил на ногах два инфаркта — и от перенапряжения, и от трёх сообщений, что его сын пропал без вести: когда выходил из окружения, и когда воевал в штрафбате, а потом во фронтовой разведке.

Окончательно деда свалила похоронка, тоже ошибочная, но тяжелый инфаркт-то был настоящим!

В начале пятидесятых каждое лето дед снимал дачу в Сестрорецке или Разливе. И вот там-то я от него попросту не отходил. С моим Мотей было так весело и здорово, он столько знал историй и игр… Но порой я видел, как закусывал дед губу от какой-то невозможной боли, и отворачивался к стене, пока не приходил в себя.

Когда дед умер, мне, пятилетнему, долго не говорили. Мы ведь с ним были такими друзьями!..

Мама Муся

Моя мамочка, Муся Пятницкая. Она не воевала. Она просто работала в блокадном Ленинграде, пока были силы. Потом её, полумёртвую, вывезли по Дороге жизни, которую в это же время защищал мой будущий папа.

В эвакуации мама тоже работала — на военном заводе, в КБ, временами теряя сознание от истощения и невозможной усталости.

В Ленинград вернулась сразу после прорыва блокады — безумно боялась за родителей, которые выжили только благодаря тому, что у деда, сапожника, были припрятаны два ящика клея из рыбьей чешуи и осетровых хрящей. Из него и варили похлёбку.

Мама очень болела, и уже не могла работать. Потом встретила одноклассника Борьку Бруштейна — единственного парня из класса, живым вернувшегося с войны. Он ходил с тростью после ранения и жутко хрипел — потерял голос в Синявинских болотах.

Они полюбили друг друга и сразу поженились. Он, потерявший актёрскую профессию и не знавший, куда приткнуться, и она — с трудом встававшая с кровати и ходившая пошатываясь.

Врачи категорически запрещали Мусе рожать, но она пренебрегла всеми предупреждениями и дала жизнь сначала мне, а потом, через одиннадцать лет, и моему чудесному любимому брату!

Мама была нереально доброй, она помогала многим, даже тем, кто её трогательной добротой злоупотреблял.

Она умерла в 46 лет — не перенесла банальную операцию по удалению желчного пузыря (бабушке такую же сделали в 78 лет). Не дождалась внуков, не увидела брата взрослым. Я успел с ней попрощаться — незадолго до этого вернулся из армии.

Как же мне её потом не хватало!

Имя моего отца

…мой отец. Папа. Суровый и нежный, взрывной и трогательный. Для меня всегда — друг. Пример и упрек в моем вечном разгильдяйстве. В молодости был чемпионом Ленинграда по боксу. Великолепный фехтовальщик — потом это позволит самому ставить бои на сцене.

За его спиной была война, с первых дней (ушел добровольцем, отказавшись от актерской брони), с блокадного Ленинграда — его родного города, в солдатских чинах, фронтовым разведчиком-радистом, снайпером и артиллерийским корректировщиком — дважды вызывал огонь на себя!

Был одним из немногих, выживших на Невском пятачке — сумел переплыть Неву по шуге. Потом — тяжелые ранения и контузии. В Синявинских болотах потерял голос, и не смог потом вернуться в питерскую Александринку, где до войны талантливо начинал актерствовать. Потом в театрах о нем сплетничали, что «зашитый», бывший алкоголик, потому и сипит жутко. А он не пил. Вообще. Организм не принимал. Его алкоголем был театр.

…Поступил в питерскую консу, окончил блистательно, стал режиссером музыкального театра. И пошел работать в драмкружок на один из ленинградских заводов. В театры никуда не брали. Он был «внучатым учеником» расстрелянного Мейерхольда. Руководитель его курса, поздний ученик Мастера, стал одним из персонажей разгромного постановления ЦК. Ждал ареста, но, к счастью, вовремя умер от инфаркта. Дипломникам предложили написать в документах другого руководителя курса. Все согласились. Фронтовик Борис Бруштейн отказался.

Через год рванул в ЦК и грохнул полученным на фронте партбилетом по столу всесильного Суслова. Требуя или выгнать из страны, или расстрелять, или дать работу. Странно, но не арестовали, как ожидал.

На следующий день поехал в Улан-Удэ, в оперный театр. Потом были Новосибирск, Свердловская оперетта, Пятигорск… Уезжал, обычно, разругавшись с начальством. Талантами царедворца не обладал. В Свердловске «сцепился» с Ельциным, который пытался руководить творческим процессом. Потом посмеивался, глядя на президента в «ящике».

По той же причине за всю жизнь так и не дождался никаких отличий. Великий оперный режиссёр и друг Борис Покровский говорил о тёзке: «У него нет званий, но есть имя…»

Папа сам считал, что в Иванове были его лучшие 10 лет. Золотые спектакли. Гастроли в обеих столицах. Так называемую «классическую оперетту» не жаловал за слабую драматургию, брался ставить, только если было хорошее либретто. Делал мюзиклы, когда и слова-то такого никто не знал.