Читаем Родня полностью

Легкомыслие племянницы так его обижало, что он и здесь бы не оставался, и в Нижнекамск ни ногой, а вот кинулся бы куда подальше, как Вася Шубин; страна большая, строек много, и везде нужны не шоферы, так вечные монтеры.

Но вот как-то встретил он Галию Фуатовну и между прочим сказал, что думает, не уехать ли ему куда подальше. И она так испуганно поглядела, что Алпику стало и смешно, и почему-то приятно, и он особенно внимательно выслушал ее жалобы на множество новых забот.

Из училища она благополучно ушла, ее взяли в Дом культуры и предложили вести хореографический кружок. Нужны были костюмы, нужен был зал для занятий, нужно было освобождать своих кружковцев от работы в субботу и воскресенье… Те, к кому она обращалась за помощью, казались ей людьми черствыми, глухими к прекрасному. Для них самым прекрасным была стройка — ее разгар, ее заботы о материалах, кадрах, жилье, все то, чего она не то чтобы не знала, но предпочитала, наверно, не знать. Новый Дворец только-только начинали строить, а в Доме культуры, давно уже ставшем тесным для такого скопища людей, проводились совещания и собрания, а занятия кружков откладывались на завтра или послезавтра, а там надвигалось еще одно совещание. «Какая дикость!» — ужасалась она, со слезами оставляя зал, а ее питомцы как могли успокаивали ее, наконец гурьбой провожали до общежития и смущенно обещали хранить верность танцевальному кружку.

«Какая дикость!» А где, скажите, совещаться людям, если ни одна из многочисленных организаций не имела не то что зала, а даже помещений для конторы; некоторые службы обретались в вагончиках и палатках. Но в этих временных трудностях она усматривала лишь небрежение к ней самой и ее искусству. А быть может, она еще и пугала руководителей своими туманными рассуждениями об условности искусства, если, конечно, в тех разговорах находилось место и для такой темы.

— Я бы их!.. Я бы подошла к этакому чиновнику и — хлесть, хлесть по толстым щекам!

Он смеялся, укоризненно качал головой. Ее вымышленные терзания, пожалуй, переходили в настоящие. Наверное, ей оставалось только бросить все и уехать. Но куда, точнее, к чему? И ведь нисколечко не убавляет гонору, а наоборот, еще и выставляет его, как победоносный щит. Этак она превратится в окончательного неудачника, в циничную, неверующую бабенку, а он не любил таких. Но тут Алпик понял: да ведь она за спесью скрывает свою неуверенность, бедность, как когда-то он скрывал свою… Нет, не мог он ее оставить!

Было уже начало ноября, а снег еще задерживался, но превращение в природе было так заметно! Стекленело небо, и сколочками с него казались лужицы, разве что не звенящие своею утренней стеклянностью; земля промерзла, воздух пыльно студен, ноздри с трепетом вбирали его, но вместе со свежестью холода втягивали и пыль. На грунтовых дорогах она воздевалась вслед автомашинам, а фарные лучи едущих сзади, если это происходило в темноте, как бы таранили и в конце концов проносились в пролом этого бело-желтого исполинского сгустка.

Луна выходила поздно, но такая полная, радостная, и заливала со всею щедростью улицы, широкие дворы, каждый закоулок и набережную, текла в широкой воде.

Мягким упорным сиянием луна смягчала мрак, приникший к вагонному окошку, сильные токи луны пробуждали, коснувшись, чувствительность лица — Алпик подымал глаза от раскрытой книги. Яркий свет электричества уже томил его, он уже не мог усидеть в своем жилище, в котором было тепло, домовито — вот чайник завздыхал, заподскакивал на плите. Алпик спохватывался, убирал чайник на пол… Он одевался потеплей, наматывал на шею большой шерстяной шарф, ему в минуту становилось удушающе жарко, но он не снимал шарфа — потом он обернет им зябнущие плечи Галии. Замкнув дверь, он бежал — вдоль вагончиков, за ограду, по лесной дорожке, затем по дворам, — и тень его косо, как бы хитря и урезывая путь, мчалась стремительно, дразня его и опережая.

Он останавливался перед освещенным окном во втором этаже широкого панельного дома. Он мог бы и взбежать на лестничную площадку и позвонить или постучать, но он наклонялся и, подняв горстку камешков, бросал их затем по одному в окошко. И ждал, пока она выйдет из подъезда и встанет, нарочно озираясь по сторонам. Потом направится к нему, все еще медля и как бы не зная, кто там стоит в потемках.

Поговорив о случайном, они умолкали, и она в который уже раз со вздохом произносила:

— Я бы уехала… У меня отец и мать, уже старенькие, сестры, братья, каждый живет хорошо, но я им не нужна. Они рады моим письмам, зовут в гости, но окажись я в их доме — я чужая.

— Их жизнь не стала вашей жизнью, — отвечал Алпик. — Да этого, может, и не нужно. Надо, чтобы у вас была своя… да она и есть, своя жизнь, надо только… полюбить ее?.. не знаю. Или — обратать ее по-хозяйски, по-умному… не знаю.

— Вот и вы не знаете.

— Я знаю, послушайте. Одна удача порождает другую, а маленькая радость, как-никак, всегда велика. В конце концов, вы добились своего, получили кружок. Разве этого мало? А что не все понимают вас, так наберитесь терпения.