Читаем Родная окраина полностью

Обрадовавшись солнечному деньку, на коньке крыши чистил перышки скворец. На грудке и на шее перья переливались всеми цветами радуги, и, словно зная о такой своей красоте, скворец принимал горделивый вид, осматривался вокруг, посвистывал звонко и протяжно, прохаживался в одну, другую сторону и снова принимался за свой туалет.

Полюбовавшись скворушкой, Гурин хотел вернуться к матери и, пока они вдвоем, поговорить с ней о своих делах. Но тут из-за сарая показалась соседка — маленькая, шустрая. Словно колобок, перекатываясь, она торопливо бежала на гуринский двор. Еще издали закричала громким, чуть надтреснутым голосом:

— Приехал, сынка! А где твоя жинка?

— Ой, крестная! Вы до сих пор стихами говорите!

— А думал как — мы уж тут совсем?.. — Она пыталась жестикулировать, но не могла — мешали пузатый графин с мутной жидкостью, который она тащила за узкое горло, словно убитого гуся за шею, и газетный сверток. — Эй, девка! — крикнула. — Где ты там спряталась? Принимай и мой пай. — Она развернула сверток, чтобы показать Гурину свою ношу.

На газете лежали две маленькие разделанные птичьи тушки.

— Что это, куропатки?

— Придумал! Голубятки это, — сказала ласково Ульяна и передала матери. — Ты их в картошку, стуши.

— Представляю Натку: ни за что бы не стала есть! — сказал Гурин.

— Твоя женка — пижонка, — рифмованно обругала крестная жену Гурина. — Ее жареный гусь ишо не клевал в одно место, вот она и кочевряжится. А чего брезгать? Голубь — птица чистая, мясо получше куриного. У нас сизарей испокон держали для еды. Песня даже есть. — И запела, приплясывая: — «Теща моя — голубятница, наварила голубей — завтра пятница». Вот так-то, — с упреком закончила она. — Дужа ученаи стали, брезгают…

— Да я ничего…

— Еще б и ты загордился да позабыл, из какого дерьма вырос.

— Ну, крестная!..

— Ульяна, да ты никак уже выпила? — отозвалась из кухни мать.

— А чего ж не выпить! У тебя радость, и у меня радость: он мой крестник. Сынка, дай я тебя поцелую. — Она вытерла передником рот, поцеловала Гурина и почему-то прослезилась. — Не суди нас, сынка. — И тут же снова засмеялась, стала рассказывать громко, разухабисто: — Полезла это, значит, я в погреб — в графин налить самогону, ну и попробовала — не прокис ли. Приложилась, да не сразу оторвалась. А что? Свое, не краденое.

К обеду собралось большое застолье — тетки, дядья, двоюродные. Торжественно, как на празднество, пришли Неботовы. Она — в новенькой блузке и белом платочке шалашиком, он — в чистой рубахе, застегнутой на все пуговицы, и в ярких, с зубчатыми рантами туфлях. Как и вчера, Неботов поставил на центр стола поллитровку и, заправив под пиджак выбившийся острый угол воротничка, который тут же снова выбился наружу, сказал, как бы оправдываясь:

— Все ж таки магазинная чище.

Все пили самогон и только Гурину наливали водки из неботовской бутылки. Он пробовал протестовать, но все сказали, что они привыкли к самогонке, а ему, наверное, привычнее водка — так что тут ничего такого нет: каждый пьет, что ему нравится. После второй стопки захмелевшие гости загомонили, а крестная пыталась запеть, но ее никто не поддержал. Гурин смотрел на дядю своего, Ивана Михайловича, — высокого сухопарого мужика с большим горбатым носом — и, вспомнив что-то, улыбнулся.

— Крестная, а вы с дядей Иваном сегодня не будете представление устраивать?

— Э-э, вспомнил! — махнула Ульяна рукой энергично. — Я уж и бороду свою давно кудась выбросила. Прошло времечко, — с грустью сказала она.

— Жаль… Здорово получалось у вас.

Ему живо припомнилась завершающая сценка всех вот таких застолий. Длиннющий Иван Михайлович переодевался в женскую одежду, повязывал платок и, сделав каменное лицо, мигом преображался в эдакую здоровенную бабу-дылду. Рядом с бабой гоношился маленький, шустренький старичок — крестная. Седая бородка, шапка-капелюха, штаны — все это делало ее совершенно неузнаваемой. Старичок старался всячески расшевелить свою супругу, но та стояла неподвижно, как скала. И тогда он начинал рассказывать грустную и смешную историю своей женитьбы:

В конце поэмы мораль — не женитесь опрометчиво, «смотрите, что берете».

После декламации шла импровизация, в которой участвовали все. Кто что ни придумает — все принималось. Неизменным был лишь финал — сцена с поцелуем. Под крики «горько!» маленький старичок безуспешно пытался поцеловать свою длиннющую супругу. При этом он изобретал разные способы, пока жена не брала его под мышки и не ставила на табуретку. Но тут супруга вдруг делала вид, что стесняется, вытягивала шею, и старичок, даже стоя на табуретке, не мог дотянуться до губ. Тогда он прыгал ей на грудь, обвивал руками шею, и впившись в ее губы, сучил, довольный, ногами.

Мужики при этом выкрикивали озорные шутки, женщины валились друг на дружку, смеялись до слез, дети прыгали и визжали от удовольствия…

— Жаль, — повторил Гурин. — А может, изобразили б, дядя Ваня?