Читаем Родина полностью

— Нянечка! — и Соня бросилась на шею маленькой старушке, повязанной черным в белых крапинках платком.

— Пташечка ты моя дорогая! — шептала няня и дрожащей рукой гладила Сонино лицо, волосы, плечи.

— Нянечка, мама!.. А где же папа? — испуганно вспомнила Соня.

— Папа скоро придет. Он все время на заводской площадке, — ответила мать. — Там все еще расчищают, и папа…

— Он бригадиром по расчистке заделался, Сонечка! — довольно усмехнулась няня. — Как придет домой, целый час от грязи и пыли отмываться надо!

— Ой, что же это я? — опомнилась Соня и, обнимая друзей, торопливо представляла их матери, сестре, няне.

— Наши-то кленовские ребятки как выросли, батюшки мои! — изумлялась няня.

А потом, обратившись к Шаниным и Игорю Семенову, приветливо извинилась:

— Уж вы, милые, не серчайте, что забыли о вас маленько… Да что ж мы в передной-то застоялись?

— И я тоже хороша! — звонко рассмеялась Соня, вбежала в столовую и остановилась, осматриваясь, будто попала в незнакомое место.

Большая комната, где семья Челищевых любила собираться по вечерам, показалась девушке неузнаваемой. Вместо веселых обоев с розовыми букетами по зеленому полю, на стенах бурели грубые пятна недавней плохой побелки. Тюлевых вышитых занавесок на окнах не было, и оконницы, застекленные полосками сборного стекла, голо и бедно смотрели в комнату. На старинном дубовом буфете, работы еще покойного дедушки, искусного любителя резьбы по дереву, не было ни одной дверцы. Ореховый диван с отбитой резьбой на спинке, лишенный подлокотников и передних ножек, такие же искалеченные кресла и овальный стол, исцарапанный чем-то острым, приткнулись по углам, бесполезные и безобразные, с клочьями содранной штофной обивки. Исцарапанный пол без ковров и дорожек, кухонные табуреты вперемежку со стульями вокруг длинного обеденного стола, покрытого до половины старой клеенкой, — все выглядело так, будто в этой комнате прошел ураган. Даже знакомый с детства беккеровский рояль стоял потускневший, с позеленевшими ножками и зеленоватыми пятнами на боковых стенках.

— Ох, как тут нехорошо… — упавшим голосом сказала Соня.

— Еще бы! — прошептала мать. — Здесь жили немцы. Все ободрали, уничтожили… Загляни в папин кабинет — и там кожаный диван ободрали, массу книг сожгли…

— Да, да, — пораженно подтвердила Соня, заглянув в кабинет. — Вот, значит, какие ужасы творились у нас в доме, пока все мы были в эвакуации! Ты не писала мне об этом, мама.

— Я не хотела тебя волновать. Мы столько все пережили! — и Любовь Андреевна, вздохнув, смахнула слезу. — Право, не стоит сейчас вспоминать об этом…

— Самое тяжелое было в том, что нас раскидало в разные стороны, — вставила Надя. — Мы с ума сходили из-за тебя, где ты, что с тобой.

Мать и дочери Челищевы, то перебивая, то спрашивая друг друга, то запоздало вздыхая и ужасаясь, начали вспоминать тревожное время, когда проходила эвакуация Кленовского завода.

В день, когда Челищевы должны были выехать из Кленовска, в квартире вдруг перестал действовать телефон. Заводская машина к назначенному часу не пришла, и отец велел Соне пойти на завод, поторопить шофера и вернуться домой на машине. На заводском дворе было людно, шумно, и Соня, в неразберихе и тревоге, никак не могла разыскать того, кто ей был нужен. Знакомый человек, даже не выслушав Соню, втолкнул ее в какую-то машину, переполненную людьми, чемоданами и узлами, и крикнул:

— За вашими сейчас высылаем вон тот грузовик!

Дверца захлопнулась, и семиместная машина покатила.

Соня, втиснутая в угол, закричала от страха, умоляя высадить ее: она не поедет без своих, ее ждут дома! Но все попутчики принялись бурно утешать и обнадеживать Соню: на станции Теплой все встретятся, там будет дневка. Машину за ее родными, наверное, уже послали, и шофер передаст ее родителям, что дочь ждет их в Теплой, где все они «преблагополучно и встретятся». До самой темноты, пока не выехали из Теплой, Соня обошла все теплушки, выбегала на шоссе, — ее родных нигде не было. Знакомые, которых она встретила, рассказывали по-разному. Одни вообще не видели Челищевых, другие утверждали, что видели грузовик, в котором ехали Любовь Андреевна и Надя. Но грузовик сворачивал не на Московский тракт, где скопилось много машин, а, надо полагать, на старую шоссейку, которая обходила Теплую стороной. Наконец знакомая семья уговорила Соню ехать с той частью заводского коллектива, которая направлялась к Сталинграду, — не сидеть же ей, в самом деле, одной в семидесяти километрах от Кленовска.

В Сталинграде Соня узнала, что директору Кленовского завода Назарьеву приказано было из наркомата ехать вместе с заводом на Урал, в Лесогорск. Соня написала Назарьеву, но получила ответ, что никого из Челищевых в Лесогорске нет. С тех пор у Сони холодело сердце каждый раз, как только она вспоминала о своих: значит, они не успели выехать…

Когда фронт приблизился к Сталинграду, Соня вместе с заводом, где она устроилась работать, перебралась в Лесогорск.