Читаем Родина полностью

Кроме челищевской бригады, виновниц торжества, в доме Глафиры собралось еще около десятка гостей. Кое-кто запаздывал, что очень волновало Глафирину свекровь. Нехитрое угощение — капустные пироги да шанежки с картофелем в ожидании полного сбора гостей «отдыхали» на кухне, заботливо закутанные, словно спящие младенцы. Большой никелированный самовар «вазой», несколько раз долитый, фыркал и бурлил, а за стол все не садились. Старуха то и дело посматривала в окно, ожидая опоздавших. В нетерпении она даже глянула зачем-то на себя в настенное зеркальце и досадливо проворчала:

— Эко, было бы на кого глядеть-то!

Однако черный, траурный полушалок она сменила, торжества ради, на кашемировый платок с желтыми розами и аккуратно заколола его под сморщенным подбородком.

«Кабы не это тяжкое время, что бы я еще на стол поставила!» — думала она.

Но тут же с удовольствием все-таки признавалась себе, что и в нынешнем виде стол, право, хоть куда. Все ценное и заветное в лебедевском доме, что хранилось в сундуках и в старинной старухиной «горке», красовалось на этом праздничном столе. На белоснежной скатерти отличного полотна (еще со свадебного стола Глафиры) красовались чашки гарднеровские, голубые с золотом, похожие на распустившиеся тюльпаны. Наполненные до горлышка самодельным ягодным вином, возвышались посреди стола два больших фигурных графина, наследственные, чуть не столетней давности, но и до сих пор играющие узорными гранями бледнорозового хрусталя. Рюмки и стопочки, вазы и салатницы с мочеными яблоками, соленой капустой и брусникой — все это, хоть и сборное, нарядно сверкало под апрельским солнцем, переливаясь разноцветными огоньками. Но больше всего старуха Лебедева довольна была невесткой:

«И себя блюдет, и в дом несет, и — нако — орден получила, почета удостоилась! Из Москвы, от Сталина, ордена-то привезли, подумать надо!»

А Глафира с утра хлопотала по дому, быстрая, легкая, тихонько улыбаясь каким-то своим тайным мыслям.

Приготовив все к приходу гостей, она стала одеваться. С начала войны не открывала она сундука, зеленого, окованного «в клетку» железными полосками, вместительного хранилища, в котором она привезла в дом мужа свое девичье приданое. Поверх лежало платье из шелковой тафты, последний подарок мужа. В декабре сорокового года, поехав в командировку в Москву, он привез жене эту тафту, отливающую темной небесной лазурью. Когда Глафира надела новое платье, муж в восторге воскликнул: «Царица да и только!»

Некоторое время женщина сидела неподвижно перед сундуком, отдаваясь воспоминаниям. Платье лежало у нее на коленях и тихо светилось синим пламенем.

— Поторапливайся, однако, Глашенька, — осторожно сказала свекровь, заглянув в комнату.

— И верно, — раздумчиво отозвалась Глафира.

«Горе как было, так и есть, — сурово сдвинув брови, подумала она, встряхивая слежавшееся платье. — Да только полгода-то назад, кроме горя, ничего у меня не было, а теперь над нами птицы запели, а мы добрую славу заслужили!»

За окном весело и часто стучала капель, журча и сверкая на солнце, бежали ручьи. На соседской крыше стоял мальчонка лет десяти и, прилаживая к шесту скворечник, что-то насвистывал. И непонятно было, то ли товарищи снизу отвечали ему, то ли птицы в голубом небе насвистывали свои вешние песни.

«Весна…» — думала Глафира и, все чему-то улыбаясь, ловко водила утюгом по блистающей синим пламенем тафте.

Когда она сняла с доски разглаженное платье, оно запылало еще нежнее и чудеснее.

А когда Глафира надела его, Анастасия Кузьмина воскликнула:

— Глашенька, да какая ты нынче молодая!

— Уж ты скажешь, головушка! — посмеиваясь, воркотнула Глафира, расправляя пояс. — Дочка скоро взрослая, а ты вон что выдумала…

— Да молодая же, да чистая правда! — уверяла Анастасия, оглядывая Глафиру с головы до ног.

— Знаешь, тебе надо только немножко завиться… и будешь еще моложе! — восторженно убеждала Анастасия. — Вот здесь, на висках, пустить такие колечки… Хочешь, я завью тебя?

— Уж ты, Настя, выдумаешь! — опять усмехнулась Глафира.

Но щипцы все-таки разыскала, и Анастасия закрутила у нее на висках несколько легких колечек.

— Ну во-от, как будто от природы вьются! — сказала она, любуясь своей работой.

Глафира осторожно расхаживала по дому, шурша платьем и довершая последние мелкие и приятные хлопоты. Временами в глазах ее вспыхивали яркие огоньки, словно она ловила какие-то дразнящие, но еще не сложившиеся мысли.

Наконец все собрались, и гости расселись за столом. Пришли несколько старых добрых соседок, домашних хозяек, которые с добродушной завистью рассматривали ордена и медали на груди заводских женщин.

— Да, уж нас, заводских, сразу узнаешь! — произнесла Ольга Петровна и скосила глаза на сиреневую ленту своей медали.

Глафира согласно кивнула ей и будто невзначай задела рукой свой орден на золотистой ленте.

Когда гости уже выпили по стопочке и закусили, одна из соседок предложила спеть песню. Но Глафира поднялась из-за стола и сказала:

— Нет, девушки, погодим немножко песни петь… Хочется мне слово сказать…