Читаем Род-Айленд блюз полностью

У брата и сестры были рыжеватые волосы и массивная, тяжелая, зловещего вида челюсть, только у Лорны она суживалась к подбородку, а у Гая воинственно выступала вперед. Волосы Лорны были того же оранжевого цвета, как у Эйнджел и у меня, но прямые и жидкие, ни намека на нашу волнистую гриву. Остатки растительности на черепе Гая были тоже оранжевые. Доминантный ген цвета достался им от Фелисити, но строение и густота шевелюры подрастерялись за два поколения. На фотографии их отца, палеонтолога, имелась точно такая же челюсть, только она была вмонтирована в лицо с куда более приятным выражением, чем у Лорны или у Гая. Вполне, в общем-то, симпатичная физиономия, открытая, спокойная, видно, что человек всей душой предан науке. У молодой Алисон на фотографии прямые темные волосы, молочно-белая кожа, как у меня и Эйнджел, широко расставленные, с тяжелыми веками глаза Фелисити и живое выражение лица.

Судя по всему, приемные родители Алисон, супруги Уоллесы, играли не слишком большую роль в жизни ее детей.

— Кажется, они были торговцы, — сказала Лорна. — Очень заурядные люди. У них была сеть маленьких магазинчиков, но в семидесятых появились большие супермаркеты, они разорились и уехали в какое-то жуткое захолустье, вроде бы в Саут-Кост. Мама мало о них рассказывала.

Мне поведали историю любви родителей Лорны и Гая. Оба учились на геологическом факультете Империал-колледжа в Южном Кенсингтоне, ему было двадцать четыре года, ей двадцать два. Через три или четыре месяца после знакомства они поженились, причем родители и жениха и невесты были против. Лорна и Гай, судя по выражению лиц, тоже не одобряли, хотя обязаны своим появлением на свет именно их союзу. Алисон в конце концов превратилась в домашнюю хозяйку, сидела дома, занималась детьми, стряпала, убирала, как и многие женщины ее поколения, которые получали высшее образование ради самого образования. Марк стал палеонтологом, известным ученым, таким отцом можно по праву гордиться. Лорна извлекла из ящика обтрепанную фотографию, на которой Марку присуждают почетную ученую степень в Кембриджском университете, и еще одну — на ней он водит принца Чарльза, совсем еще мальчика, вокруг холма, в котором нашли что-то доисторическое необычайной важности. Будь эти фотографии мои, я бы вставила их в рамку и повесила на стенку на почетном месте, хоть бы и в сортире — дескать, не так уж я пафосно к этому отношусь, но от Даусонов ничего такого не дождешься. Они испытывали болезненную неуверенность относительно своего положения в обществе. Выбросить фотографии для них было бы уж слишком, а вот сунуть подальше в ящик — это пожалуйста, там им самое место.

Марк был родом из маленького городка где-то в центральных графствах, его дед и бабушка по отцовской линии умерли совсем недавно, их наследства никто не дождался, оно все ушло, как слишком часто случается в наши дни, на оплату их содержания в доме престарелых. Старики сейчас живут дольше, но здоровья у них не прибавилось. Дедушка Даусон был врач, у него был кабинет на Харли-стрит, бабушка — редактор естественно-исторического журнала. Их снобизм был беззлобен и избирателен, он проявлялся скорее в связи с наличием или отсутствием ума и образования, а не денег. Марк женился на девушке не своего круга, никто ее родителей не знал, к тому же она, судя по всему, была беременна Гаем, но хотя бы в остром уме ей нельзя было отказать. Судя по фотографиям, это приблудное дитя Фелисити красотой не блистало, но глаза были очень хорошие, материнские, и милая, застенчивая улыбка. Молоденькая Алисон стояла, неловко ссутулившись, скованная, совсем как Лорна.

В пятидесятые годы самым популярным противозачаточным средством считалось воздержание. Аборты делались исключительно по медицинским показаниям и исключительно оперативным хирургическим путем. Если молодой человек сделал девушке ребеночка, ничего не попишешь — изволь на ней жениться, иначе сочтут негодяем и подлецом. Предохраняться предписывалось мужчине, и еще неизвестно, что хуже — coitus interruptus или полное отсутствие секса. Если мужчина не мог сдержаться и беременной оказывалась совсем не та девушка — увы, тем хуже. И если потом оба были несчастливы всю жизнь, опять же увы, тем хуже. Близость полагалась после свадьбы, а не до, теоретически девушки должны были оставаться девственными до брачной ночи, если же они теряли невинность раньше, что ж, сами виноваты, теперь пусть пеняют на себя. Гости во время венчания откровенно разглядывали талию невесты и строили догадки. Новобрачные уезжали куда-нибудь после венчания, возвращались через несколько месяцев с младенцем и темнили по поводу дня его рождения.