История Робеспьера - это также история популярности и незаурядного авторитета, сложной концепции народа, демократии, Революции или общественной добродетели, которые до сих пор возбуждают споры, так как и они стали теперь частью мифа. Без возвращения к посмертному созданию этого последнего, исключительность Робеспьера может вызвать вопросы. Безусловно, его путь похож на другие пути: на путь Петиона во времена Учредительного собрания; на путь Дантона во времена Законодательного собрания и на первом этапе Конвента; на путь Бийо-Варенна во II году. И всё же, Робеспьер - исключение, и не только потому, что другие написали его легенду после его казни. С помощью своих политических шагов, своих речей, своего поведения человек также создал свой собственный миф и привлёк к себе удивительно противоречивые взгляды, задолго до эпохи Конвента. Разве не его обличают как кровожадное "чудовище" с весны 1790 г., когда политические противоречия ещё далеки от гражданской войны, когда многие надеются в ближайшее время закончить Революцию в согласии с королём? Разве не его подозревают в стремлении к диктатуре или к королевской власти на следующий день после неудачного бегства Людовика XVI? С другой стороны, свидетельства сообщают об энтузиазме и эмоциях, возбуждённых его речами, слезах его слушателей, об абсолютном доверии, которое некоторые возлагают на него. Начиная со времён Учредительного собрания, Робеспьер не был обычным депутатом; он притягивал к себе взгляды сильнее, чем другие, становился объектом живых и противоположных суждений, вдохновлял на фантазии и легенды, не вызывая почтения или равнодушия, но только поклонение или ненависть. Он - это живой миф.

Утверждать это - не значит признать в Робеспьере воплощение Революции. Ни он, ни кто-либо другой не может олицетворять в глазах историка это потрясение, такое сложное, комплексное и переменчивое. Робеспьер – лишь одна из политических фигур среди остальных, которая, когда она исчезает, не увлекает Революцию в могилу; последняя переживает его, многообразная, неопределённая. Но он фигура исключительная, главная среди всех в событиях и в коллективной памяти. Выход за пределы "воплощённой Революции", не означает спора о значении Робеспьера для истории и для памяти, он означает возвращение к его человеческой сложности.

Глава 1

Выбор своего собственного пути

Аррас, утро четверга 8 ноября 1781 г. Маленькая площадь церкви св. Марии-Мадлины оживляется. Верующие идут молиться. Рабочие суетятся на огромной строительной площадке аббатства Сен-Вааст, каменные стены которого недавно высеченные из песчаника и извести, высятся далеко над горизонтом. Несколько истцов, служителей закона и зевак направляются к входу в совет Артуа, главного судебного учреждения провинции. Несмотря на пройденную дверь с бюстом Людовика XIV, дворец - это только старое неудобное здание, которое члены суда[2] делят с городским судом[3] и выборными[4], двумя другими трибуналами. В большом зале заседаний, оконные проёмы которого открыты в так называемые двор и сад Капеллана[5], молодой человек двадцати трёх лет представлен мэтром Либорелем, одним из наиболее активных адвокатов дворца. Максимилиан де Робеспьер недавно вернулся из Парижа, и его имя известно всем. Он добивается приёма в коллегию адвокатов. Согласно обычаю, он одет в широкую чёрную мантию, застёгнутую спереди и украшенную белыми брыжами. Сразу после проверки его дипломных документов, члены суда допускают его дать клятву уважать законы и обычаи королевства и провинции, защищать только те дела, которые он считает справедливыми, с помощью честных средств, и не требовать ненадлежащих гонораров.

Робеспьер выбрал свой путь, свой собственный путь. Вот он адвокат совета Артуа, каким был и его отец, и его дед по отцовской линии, но, пожалуй, с более разнообразной подготовкой и концепцией профессии.

Право и слова в наследство

Историк знает генеалогию Робеспьеров лучше, чем... Робеспьер не мог её знать. Без дворянского происхождения, без знаменитых предков, что мог он знать об истории своей семьи? Слышал ли он разговоры о том Пьере де Робеспьере, который в XVI веке держал в Лансе постоялый двор с вывеской "Город Брюгге"? Рассказали ли ему о расселении его предков в Арне и Энен-Льетаре (современном Энен-Бомоне)? Знал ли он историю должности государственного обвинителя княжества Эпинуа, которая поступила в собственность его семьи в середине XVII столетия? Знал ли того Робера де Робеспьера, который, например, первым стал сеньориальным судьёй, осуществлявшим функции прокурора? Можно в этом усомниться. Его семейная память отслеживает, скорее всего, лишь несколько поколений, причём, в городе Карвене, где, между Аррасом и Лиллем, Робеспьеры в конце XVII века фигурировали среди сеньориальных или королевских служащих. Они служители закона, маленькие, но уважаемые.