Читаем Риск - мое призвание полностью

«Фольксваген» прогрохотал по брусчатке, потом прошуршал шинами по асфальту, и вновь въехал на брусчатку. Словно в мгновение ока мы покинули пределы Бад-Годесберга и уже ехали по предместьям Бонна. Пэтти плотно прижалась ко мне, ее рука чуть ли не конвульсивно сжимала мою. Парень в шапочке даже ни разу не оглянулся назад. Машина, ехавшая за нами, сохраняла дистанцию примерно в четверть мили на трассе, но держалась значительно ближе, когда мы ехали по городу.

Мы мчались среди величественных темных сооружений, напоминавших скопище соборов. «Похоже на Боннский университет», — подумал я. Мы прогрохотали по поднимавшейся вверх мощеной булыжником улице между двумя рядами мрачных деревянных и каменных домов, нависавших над ее узким пространством, и остановились у одного из таких домов. Парень посигналил.

Дом не был освещен. В свете уличного фонаря были видны его двускатная крыша, сложенный из камня первый этаж и деревянный второй. Через некоторое время открылась выходившая прямо на улицу дверь, и в ее проеме на фоне едва мерцавшего света обозначился чей-то силуэт. Чтобы получше разглядеть, я высунул голову из заднего окна, но увидел лишь узкую улочку, темноту и желтые пятна уличных фонарей. Вторая машина была где-то позади нас.

Парень вышел из машины, подвинул сиденье вперед и произнес:

— Herr Драм, фроляйн.

Мы выбрались из машины, и тут же рядом с нами оказались два молодых человека. Мы подошли к дому, который выглядел таким же темным и молчаливым, как Пещера Мамонтов в нерабочие часы. Мы вошли внутрь, и один из наших провожатых закрыл дверь. Где-то на дальней от нас стене мерцала единственная электрическая лампочка. Поскрипывал деревянный пол.

— Фроляйн дальше нельзя, — сказал мне водитель.

— Чет, — умоляюще прошептала Пэтти.

Я начал было с ними спорить, но безуспешно. Я сказал Пэтти, что это — единственный след, который мы получили благодаря нашей «рекламе» на целую газетную полосу. Я просил ее быть умницей. Она беспомощно озиралась в темноте по сторонам, где в неверном свете вырисовывалась громоздкая мебель. Я заверил, что беспокоиться ей абсолютно не о чем и сказал о машине, которая следовала за нами. «Это был человек Ферге», — пояснил я, и это ее приободрило. Она в знак согласия стиснула мне руку и уселась на софу в самой освещенной части комнаты.

И здесь до нас донесся приглушенный расстоянием шум, напоминавший удары в барабан. Наш водитель запел что-то по-латыни, и я услышал неясный скандирующий звук, походивший на пение мужского хора в соседском радиоприемнике.

— Herr Драм, — пригласил водитель, и я последовал за ним.

Второй парень шел за мной. Вдруг пение оборвалось. Мы прошли по коридору, пересекли еще одну комнату и подошли к едва заметной двери на ее дальнем конце. Один из парней открыл ее, и в слепящем свете я увидел прямо перед собой каменную лестницу.

Мы шли вниз по лестнице в полной тишине, и я только услышал позади нас звук закрываемой двери. Спустившись, мы очутились в зале со стенами из отесанного камня, обитыми дубовыми панелями. Над залом доминировал невероятных размеров герб с изображением двух скрещенных серебряных сабель на пурпурном поле и девизом, в котором что-то по-немецки говорилось о крови, отваге и фатерлянде. Прямо под гербом стоял первый из трех длинных дубовых столов. За вторым и третьим столами рядами сидели мужчины и юноши, которые смотрели на трех человек за первым столом. Перед каждым из присутствующих были большая глиняная кружка с пивом и книга с заклепками на обложке для предохранения от пивных пятен.

Один из мужчин за первым столом поднял перед собою саблю, рявкнул: «Silentium!»[12] и врезал плашмя клинком по столешнице.

«Silentium!» — отозвался эхом мужской голос позади нас.

Блондин с саблей прорычал какой-то номер. Все взяли тома с заклепками и зашелестели страницами. Лица парней, которые привели меня в зал, излучали преданность. Плешивый малый за фортепиано, стоявшем в левом углу зала, взял несколько аккордов, и все запели. С портрета одобрительно взирал на происходящее Отто фон Бисмарк. Пение было громоподобным, жилы на шеях вздулись от напряжения. Затем молодой человек, бывший за главного, безапелляционным взмахом сабли прервал пение, все книги с заклепками легли на столы, изукрашенные в пурпур и серебро береты были единым движением сдернуты, кружки с пивом были подняты, сдвинуты, опустошены и со стуком в унисон вновь возвращены на дубовые столешницы. Сразу после этого раздались голоса и смех.

Парень с саблей заметил нас и, улыбаясь, подошел. Да, я действительно был под впечатлением увиденного. При той слаженности, с которой действовала эта банда, мой «Люгер» был полезен не более, чем ивовый прутик.

— Guten abend,[13] Herr Драм, — произнес блондин. Ему было двадцать два — двадцать три года. Лицо у него было жесткое, надменное, с высокими скулами. Он был так похож на фотографию Вильгельма Руста в сегодняшней газете, что представляться ему не было необходимости. Однако он сказал:

— Я — Отто Руст.