Читаем Республика ученых полностью

Визит к современному отшельнику: «Я хочу удалиться от мира, жить в одиночестве: сообщил он восемь дней назад администрации острова; мрачно и односложно; и переехал в сельскую местность. / Запущенный, специально напоказ нестриженый и нечесаный, хотя костюм на нем сидел как влитой (имелся и телефон; на гардеробе, в прихожей. Проверил я между делом и его ватерклозет: роскошная туалетная бумага!: двойная; внешняя сторона прочная, ворсистая, не скользит; внутренняя шелковисто-гладкая и мягкая: Your family will be impressed — your guests will be rave about it,[158] «обладающая изумительной абсорбирующей способностью». А через 4 недели, когда эта бумага пройдет апробацию на острове, на ней будет понаписано много чего другого; только не думать об этом!) / Очаровательна та саркастически-горькая грубоватость, с какой он встретил нас. Он составил изумительнейшую коллекцию фраз и выражений, выражающих нелюбовь и презрение к роду человеческому, и ни одного из них он от нас не утаил — одно из них, настолько многословное, что я не успел записать его с первого раза, он со всей любезностью повторил для меня в целях его письменной фиксации. / (Но какова витальность этого человека!: Ему уже, должно быть, далеко за восемьдесят — ну, конечно: ведь он, если я не ошибаюсь, родился в 1921 году? — а у него еще не было ни одного седого волоса; все зубы целы; на какое время он заказал себе секретаршу? На пол-одиннадцатого? — Ну, вот, видите; у них тут вообще никаких забот. А у художников половые железы вообще словно из чугуна отлиты: взять того же Тициана — старику уже стукнуло сто, а ему все еще хотелось! А Фонтенель? Ну, этого вообще недаром прозвали «secretaire perpetuel».)[159] / И все же хозяин, казалось, был на удивление обрадован нашим визитом (хотя он и продолжал выдавать на всю катушку все новые и новые хохмы про отшельников, прохаживаясь по адресу «нарушителей» его уединения. Да мы и сами держались тише воды, ниже травы, полностью сознавая свою вину!) / В сущности, он был очарователен, этот старикан. И книги его — если он вообще их писал — были вовсе не так уж плохи. Хотя и — not in my line[160] —; но это еще ничего не значит. / Появившаяся точно к назначенному времени секретарша избавила нас от необходимости продолжать беседу: он, резко вскочив, оттеснил нас к двери; кивнул еще раз, грозно насупив брови (и демонстративно захлопнул дверь:!)

«Yes; exactly so.»[161] (Инглфилд, флегматично): «Самое позднее — через восемь дней он снова вернется в город». / Но были и такие, кто постоянно жил «у врат», за чертой города: Их здесь очень уважают.»: Тихие, работящие люди. Появляются в городе лишь раз в 4–5 дней, делают покупки; интенсивно используют сокровища библиотек; и регулярно предъявляют том, над которым работают: «Вот как Ваш Боб Синглтон, к которому мы сейчас едем.» (А я действительно с нетерпением ожидал встречи с ним, скандально известным атеистом, человеком, имя которого произносилось с ужасом!)

Стоп; сперва вот еще что: Он на удивление хорошо сохранился — я имею в виду господина отшельника: а ведь ему уже добрых восемьдесят семь! / В глазах Инглфилда, в самой глубине зрачков, забегали искры; он важно, со значением, хмыкнул; казалось, передо мной сидел другой человек, скрывающий какую-то важную тайну: «Да. — И нет» произнес он, склонившись над рулем. (Я почувствовал себя заинтригованным — что бы это значило? А может, все его тайны, вся его странная и, впрочем, бесполезная глубокомысленность яйца выеденного не стоят?: «Да» — это насчет того, что старику восемьдесят семь лет. «Нет»: насчет того, что он еще бодр: вот и все; что, или не так?).