Читаем Решающий шаг полностью

Несправедливость Катеньки Седовой, любимого дружка и соседки по парте, так мучавшая его последние два дня, внезапно съежилась, показалась Кольке вовсе не такой уж и страшной, отползла на задний план.

Таскать за пазухой  т а к о е  горе — вот это была ноша так ноша…

Колька без конца проверял себя.

Видел он или не видел?

Видел.

Что он видел?

Он видел совершенно отчетливо, как его отец наступил на мяч — нога скользнула, и отец упал.

Ни один защитник противника к нему не прикоснулся.

Мог отец не знать, почему упал?

Может человек не знать, почему падает?

Колька шагнул на траву, несколько раз упал сам, по-разному переплетая ноги — то так, то этак, — цепляя ступнями за корни деревьев, за кусты, за пенечки…

Каждый раз он четко знал, отчего падал.

Валера, отличный спортсмен, не мог этого не знать.

Никак не мог!

Кольке смертельно хотелось выгородить отца, — не выходило.

Почему же отец не сказал правду?

Почему согласился с несправедливым решением судьи?

(О том, почему сам судья принял необоснованное решение, Колька в тот момент не думал; судья был закрыт от него все теми же игроками, и Колька его не видел. Совершая распространенную ошибку, он отделял решение от живого человека, его принявшего и не посмевшего потом от него отказаться…)

Из-за гола?

Будь на месте Валерия Фролова кто-нибудь из Колькиных одноклассников, Колька только усмехнулся бы презрительно. Но когда в роли жалкого лгунишки, присваивающего то, чего он не мог добиться в честном состязании, выступает его отец — воплощение надежности и мужской силы?!.

Перед Колькой вновь встало злое, измученное лицо рвавшегося к воротам отца. Кому нужна эта вечная  и г р а? И почему надо обязательно выиграть? Какая такая надобность? Какой смысл? Почему нельзя играть просто так?

Кольке было, разумеется, прекрасно известно, что существует календарь и нарушать его никак нельзя: десятки команд из разных городов, полные трибуны болельщиков, — проигрыш любимчиков для них петля на шею… И все же сегодня он впервые засомневался: а стоит ли всю жизнь только и делать что играть в футбол, стремясь занять местечко повыше? Подумаешь — диаграмма, таблица, график! Неужели возникшая из графика, из бумажки, из  н и ч е г о  необходимость получить два очка может служить оправданием бесчестному поступку? Чего же тогда стоят все заповеди?

Он не знал, к какому решению прийти. Негодование зрело в душе; Колька его боялся.

Негодовать — на родного отца?

А пошептаться было не с кем — ребятам такого не расскажешь. Одной Катеньке мог он доверить любую тайну, она всегда умела посоветовать. Но с Катенькой его угораздило поссориться…

От молчания Кольке становилось только хуже.

Нет, как ни верти, оправдать такой поступок невозможно. Вдобавок ко всему, отец обманывал не кого-то там, а своих же товарищей-футболистов, хоть они, на этот раз, и назывались противниками. И они знали, что отец их обманывает, а поделать ничего не могли…

Кольке очень не хотелось идти домой.

8

Когда стемнело, пришлось все же.

Только отворил входную дверь — мать.

— Можно я сразу лягу? — спросил Колька.

— Ты не заболел?

— Нет.

— Где путался, горюшко мое? Отец уже два часа ищет тебя повсюду.

Колька вздохнул с облегчением: встреча откладывалась.

— Я лягу, мам, хорошо?

— А поесть? — только и спросила мудрая женщина.

— Неохота… Мама, — спросил Колька уже с порога своей комнатенки, — папа обманывал тебя когда-нибудь?

— То есть как — обманывал? — переспросила мать. — В каком смысле?

— Ну, как обманывают… Говорит он тебе неправду?

— Вообще?

— Ну — вообще… А как же? — Колька начинал терять терпение.

— Нет, — сказала мать. — Неправду отец мне не говорит.

— Никогда?

— Никогда… Отчего ты спрашиваешь?

— Надо, — отрезал Колька. — А судья, например?

— Что судья?

— Судья может обмануть?

— Н-не знаю… Не должен бы…

— Не должен?.. Но — может?

Колька таращился на мать, та — на него.

— Спокойной ночи, — сказал он потом.

Подскочил к матери, чмокнул ее в щеку, исчез.

Мария Самсоновна долго еще не двигалась с места: глядела на закрытую дверь, а видела недоумевающие глаза сына.

9

Маша вечно чувствовала себя перед сыном неловко.

Такое же необъяснимое ощущение скрытой, неотчетливой вины было у нее всю жизнь перед собственным отцом.

У сестренки, между прочим, ничего подобного не наблюдалось; Галка с детства была лишена каких бы то ни было комплексов.

Правда, когда Маша вышла замуж и они с Валерой стали жить отдельно, чувство вины исчезло и возникало вновь лишь очень ненадолго — при посещениях родительского дома.

Маша изумлялась: теперь она уже совершенно точно не могла быть ни в чем виновата, да и отец подобрел к старости…

Но вот родился Колька, быстренько подрос, стал строго глядеть на мать совершенно дедовским взглядом, и Маша опять почувствовала себя виноватой неизвестно в чем; на этот раз в своей собственной уютной квартирке.

Словно не она была старше Кольки, а наоборот.

Странно сказать, но и теперь, в тридцать лет, этой хрупкой женщине было спокойнее знать, что в семье есть кто-то мудрее и ответственнее ее.