Читаем Репин полностью

103.  Лев Толстой на молитве (II, стр. 49). С этого этюда Репиным зимою 1891/1892 г. написан большой портрет Русского музея, переписанный им заново в 1900 г. Он неудачен, что и неудивительно: в маленьком наброске красками, бывшем в собрании И. С. Остроухова и находящемся ныне в Третьяковской галерее, слишком мало данных для портрета на большом холсте, и последний написан, в сущности, от себя.

104.  Л. Н. Толстой в яснополянском кабинете (II, стр. 85). Это не столько портрет, сколько небольшая картина, писанная в 1891 г. с натуры с Толстого, погруженного в работу, за письменным столом. Толстой очень похож. Превосходно написан и весь интерьер. О позднейших портретах Толстого см. ниже, под соответствующими годами. Здесь должен быть отмечен еще только:

105.  Бюст Л. Н. Толстого, существующий в бронзовом и нескольких гипсовых экземплярах. Он документален, но, как произведение скульптуры, слаб. С. А. Толстая считала его очень похожим.

106.  М. А. Бенуа-Эфрон, 1887. Неоконченный портрет, с хорошо написанной головой и прописанным платьем. Судя по началу, портрет и в законченном виде не принадлежал бы к числу удачных репинских.

107.  Н. Н. Страхов, писатель (II, стр. 54), 1888. Принадлежит к числу не вполне удавшихся репинских портретов, особенно по живописи, в которой есть нечто неживое, нежизненное, какая-то редко встречающаяся у Репина, в его работах с натуры, условность общей цветовой гаммы, какая-то мягкость формы и равнодушие. Портрет был первоначально задуман как большой декоративно взятый рисунок углем, и только по окончании его Репин решил его «раскрасить», чем, по его собственному признанию, только погубил удачную вещь. Вот что он писал по поводу этого портрета и некоторых других, затеянных углем, К. И. Чуковскому в 1922 г.

«Затеял я однажды серию портретов писателей — черным (дело было зимой). Николай Николаевич Страхов мне удался, потом рисовал я с Арсения Ивановича Введенского и еще несколько портретов. Так как Николай Николаевич Страхов позировал аккуратно, охотно, и сам был так интересен, то я захотел портрет раскрасить (уже совсем законченный удачный портрет). И вот тут вспоминаю афоризм Тургенева: „Хорошее — враг лучшего“. Это было сказано по поводу моих же грехов. С портретом Страхова, т. е. красками же, меня постигла вопиющая неудача, но добрейший Николай Николаевич не замечал, что я уже гибну в моей неудаче, и как ни в чем не бывало только весело похваливал. В таких случаях я — несчастный, неутешный страдалец. И только уже года через два Лев Николаевич Толстой вывел меня на чистый воздух».

«В одну из наших прогулок в Ясной Поляне Лев Николаевич спросил меня: „скажите, отчего это вы из милого человека, Николая Николаевича Страхова произвели просто какую-то возмутительно неприятную личность? Ведь какой взгляд! Положим, у него бывал иногда дурной момент, что он как-то остановит свой взгляд по поводу какой-нибудь случайной неприятности — остановится и сделает большие глаза…“ „Да, да, я сам видел, в музее Александра III висит на большом свету эта личность, с неприятно остановившимся взглядом расширенных зрачков… и я убийственно страдал. Ходила публика — праздник — и кто-то хвалил. Мне везло в славе“»^[240].

Как видно из этого письма, Репин точно знал, что ему удавалось и что — нет.

108.  А. И. Введенский, критик 1888. Известный большой портрет углем, находящийся в Третьяковской галерее и писанный в темные петербургские ноябрьские — декабрьские дни. Этими двумя портретами открылась значительная серия крупных портретов, исполненных углем на холсте и имеющих не подготовительное, а самодовлеющее значение. Эти портреты — одни из высших достижений репинского искусства вообще. Портрет Введенского очень жизненен, как жизненны и убедительны и все другие, последовавшие за двумя первыми. Когда смотришь на них, забываешь, что они построены только на черном и белом: в воспоминании остается впечатление виденного живого человека со всеми его положительными признаками — внешними и внутренними.

109.  М. И. Писарев, актер Александринского театра (II, стр. 52), 1888. Такой же рисунок углем на холсте, как портрет Введенского, но пройденный поверх жидкой масляной краской — костью с белилами. Изображен ниже колен, сидя в кресле. Выразительный и сильный.