Читаем Рембрандт полностью

Последние годы в жизни Рембрандта совпадаютс возрастанием забот и хлопот материального свойства. [Долги] увеличивались, дела запутывались, в 1658 году был продан самый дом Рембрандта, а за год перед тем были распроданы с публичного торга все его большие коллекции художественных ценностей, которые он собирал в течение многих лет. Рембрандт был объявлен несостоятельным должником. Он жил с Гендриккией Стоффельс, с сыном от Саскии Титусом и Корнелией, дочерью от второй жены. Делами всеми управляла Гендриккия вместе с Титусом (об этом между ними состоялось соглашение и Рембрандт являлся лишь опекуном, получающим определенное жалование, которое выплачивалось ему двумя долями – от Гендрикии и от Титуса). Так складывалась тяжелая жизнь художника в годы его старости. Но работа иглой и кистью не прекращалась. Рембрандт мог упасть, только сломленный бурей, но он не сгибался даже под сильным ветром. Лицо его выражает в глубокомысленной экспрессии то, что происходило в душе, но благородная вертикаль головы сохранила свою мягкую прямоту. Замечательная вещь: чем старее человек, тем больше он приближается к еврейскому типу. Мы упоминали об этом выше. Все старики евреи. Человек, всё более и более снимая с себя напластования всевозможных внешних культурных влияний и преходящих гипнозов, возвращается к чистым, основным своим корням. Евреи, как мы уже говорили, наименее ипокритны из всех народов, наиболее человечны в натуральном смысле слова. Вот почему, когда лицо утрачивает покров ипокритности того или другого рода, оно непременно начинает приближаться к праарийскому типу. Даже седые славянские иерархи, с их длинными белыми бородами, похожи в старости на евреев. В портретах последних лет Рембрандта эти семитические черты обрисовываются всё явственнее и явственнее, и такому впечатлению помогает более естественная, спокойная посадка шляпы, а ермолка создает порою настоящую иллюзию. Иногда, впрочем, и самый берет надет назад, как ермолка, и от такой мелочи, которая не имела бы значения ни для какого другого лица, физиономия Рембрандта выигрывает в подлинной своей серьезности. Хочется сказать, что в такой серьезности есть что-то ттротоморфное, в глубочайшем смысле слова. Мы можем думать, что такие лица были у праарийских народов, ещё до выделения из их состава семитической расы.

Перед нами несколько портретов этого типа, в Касселе, в Берлине, во Флоренции, Дрездене и Вене и в других городах.

Портреты эти располагаются в хронологическом отношении непрерывной линией годов, вплоть до самой смерти. В кассельском портрете это благообразный еврейский старец, с мягкими физиономическими деталями, ускользающими от неопытного глаза. Черта к черте прилажена с интимною музыкальностью – и в этом семитическая особенность лица. Это лицо именно поет. Его характер скорее угадывается, чем усматривается. Серьги в правом ухе нет – вообще, серьгу Рембрандт надевает только иногда, когда хочет принарядиться или походить на некоторых светских людей из окружающей среды. Мельком отметим, что Рембрандт отдал большую дань наряду, составляющему особенность новоарийского характера, в отличие от строгих преданий праарийского времени, сохранившихся в обычаях евреев, у которых мужская одежда никогда не составляла предмета каких-либо исключительных забот. Капот, ермолка, пейсы – что ещё нужно в туалетном отношении благочестивому еврею. А по субботам у всех одни и те же полосатые талесы на молитве, и вне синагоги, на улицах, красивые меховые шапки. На упомянутом кассельском портрете и глаза Рембрандта смотрят перед собою тоже с тихою наивностью.